Девин Мэдсон 
Мы обнимем смерть

Возрожденная Империя – 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68721228
«Мы обнимем смерть»: Эксмо; Москва; 2023
ISBN 978-5-04-179144-5
Аннотация

Старая империя пала. Пришло время новой империи. На завоеванном севере бывшая императрица полна решимости спасти свое государство. Ее поиски союзников становятся все более отчаянными. Увы, осознание того, что сила заключается не в титулах и званиях, а в самих людях, может прийти слишком поздно…
Продолжение эпопеи в жанре темного фэнтези о разрушении империи, мистическом Востоке и безжалостных ордах кочевников.

Девин Мэдсон
Мы обнимем смерть

© 2021 by Devin Madson
© Н. Рокачевская, перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Список персонажей

Левантийцы 

Род Торин 
Рах э’Торин – изгнанный капитан Вторых Клинков Торинов.
Эска э’Торин – заместитель Раха (умер, душа освобождена).
Кишава э’Торин – охотница (умерла).
Орун э’Торин – конюх (умер, душа освобождена).
Йитти э’Торин – целитель.
Дзиньзо – конь Раха.
Лок, Хими и Истет – Клинки Торинов.
Гидеон э’Торин – капитан Первых Клинков Торинов, ныне император Левантийской Кисии.
Сетт э’Торин – брат и заместитель Гидеона.
Теп э’Торин – целитель Первых Клинков.
Тор, Матсимелар и Ошар э’Торины – седельные мальчишки, которых Гидеон назначил переводчиками.
Нуру э’Торин – переводчик-самоучка, которая никогда не служила чилтейцам.

Род Яровен 
Дишива э’Яровен – капитан Третьих Клинков Яровенов.
Кека э’Яровен – заместитель Дишивы, немой. Чилтейцы отрезали ему язык.
Атум э’Яровен – капитан Первых Клинков Яровенов.
Локлан э’Яровен – конюх Дишивы.
Шения э’Яровен – единственная из Яровенов, заклейменная в изгнании.
Птафа, Массама, Дендек, Ануке, Эси, Моше э’Яровены – Клинки Дишивы.

Другие левантийцы 

Ясс эн’Окча – Клинок рода Окча.
Лашак э’Намалака – капитан Первых Клинков Намалака и подруга Дишивы.
Йисс эн’Охт – капитан Первых Клинков Охта, пылко предана Гидеону.
Тага эн’Окча – капитан Первых Клинков Окча и предводительница Ясса.
Менесор э’Кара – капитан Вторых Клинков Кара.
Джейша э’Кара – заместитель Менесора.
Сенет эн’Окча, Якан э’Кара, Яфеу эн’Инжит, Балн эн’Охт, Тафа эн’Охт и Кехта эн’Охт – охрана императора.
Нассус – левантийский бог смерти.
Мона – левантийская богиня правосудия.

Кисианцы 

Мико Ц’ай – дочь императрицы Ханы Ц’ай и Катаси Отако.
Император Кин Ц’ай – последний император Кисии (умер).
Императрица Хана Ц’ай – свергнутая императрица Кисии.
Принц Танака Ц’ай – брат-близнец Мико (умер).
Чичи – собака Мико.
Дзай Ц’ай – незаконнорожденный сын императора Кина.
Лорд Таси Оямада – дедушка Дзая по матери и регент.
Генерал Китадо – командующий императорской гвардией Мико.
Министр Рё Мансин – министр левой руки, главнокомандующий императорской армией.
Лорд Хирото Бахайн – правитель Сяна.
Эдо Бахайн – старший сын герцога Бахайна.
Капитан Нагаи – человек герцога.
Лорд Ниши (Соленый лорд) – богатый кисианец, приверженец Единственного истинного Бога.

Чилтейцы 

Кассандра Мариус – чилтейская шлюха и наемная убийца.
Иеромонах Креос Виллиус – глава церкви Единственного истинного Бога.
Лео Виллиус – единственный ребенок его святейшества иеромонаха.
Капитан Энеас – глава охраны иеромонаха.
Свифф – подчиненный капитана Энеаса.

Другие 

Торваш – Знахарь.
Госпожа Саки – безмолвная спутница Торваша.
Кочо – писец и слуга Торваша.
Лечати – молодой человек на службе у Торваша.

В предыдущем романе…

Отношения между имперской Кисией и соседним государством, Чилтеем, становились все напряженнее. Набеги и грабежи вдоль границ приближали очередную войну, надежда на примирение была связана с подписанием нового договора, скрепленного браком Лео Виллиуса, сына иеромонаха Чилтея, и принцессы Мико Ц’ай. Бросив вызов старому императору, брат Мико напал на Лео Виллиуса, когда тот пересек границу, однако убить не сумел и был казнен за измену.
Получив желанный повод для масштабного вторжения, армия Чилтея, усиленная левантийскими воинами из-за моря Глаза, прорвала границу. Изгнанные с родины, Рах и его люди были вынуждены пойти на службу к чилтейцам, хотя воевать за других не в их обычае.
С помощью Кассандры, наемной убийцы, наделенной способностью оживлять недавно умерших, чилтейцам удалось захватить неприступную крепость Кой. Кассандра должна была убить Лео Виллиуса по заданию его отца, что она и сделала, но мертвый Лео возвращается и отбирает у нее свою голову. За эту неудачу Кассандру продают Знахарю, единственному человеку, способному изгнать чужой голос, звучащий в ее голове.
После неудачной попытки отобрать звание вождя левантийцев у своего близкого друга Гидеона э’Торина Рах становится телохранителем Лео и чилтейцы продолжают войну, продвигаясь на юг, к кисианской столице. Намереваясь защитить ее, Мико принимает сторону императора против собственной матери, однако он умирает, оставляя ее в одиночестве перед лицом угрозы. Мико коронует себя как императрицу и встает против чилтейцев. Ее армия не в силах сдержать атаку, и чилтейцы захватывают столицу, но их убивают обратившиеся против хозяев левантийцы по приказу Гидеона. Мико удается бежать, спасаясь от смерти, а Раха, не согласившегося с тем, куда Гидеон ведет его племя, берут под арест.
Посвящаю мисс И., от которой я узнала так много – о самой себе, а также о том, что самое главное и важное в жизни редко дается с легкостью. 

Глава 1
Рах 

В темноте время стоит на месте. Нет ни дней, ни ночей, в темноте ты просто перестаешь существовать, пока душу подтачивает одиночество, но ничто не сможет вытравить правду из моего сердца. Я – левантиец. Торин. А воинам степей полагается умирать не так.
– Гидеон! – крикнул я, прижавшись лицом к прутьям решетки. Голос унесся во тьму. – Гидеон!
Цепляясь за решетку, втягивая растрескавшимися губами воздух, я завел нашу песнь. Мы пели ее, оплакивая потери. Мы пели ее, когда больно. Пели под звездами и палящим летним солнцем. Пели в силе и слабости, но чаще всего – в одиночестве. Ее словам нас – горстку детей, освободившихся от работы в конце долгого дня, проведенного в дороге, – научил Гидеон. Мы сидели у его ног, сражались за право сесть как можно ближе, будто его старые потные сапоги были священны.
«Но что все это значит?» – спросила девочка, чье имя и лицо скрыла пелена времени, оставив лишь благодарность за то, что она задала вопрос, и мне не пришлось выглядеть глупо.
«Это молитва, – улыбнулся глупышке Гидеон. – Возвышая свой голос к богам, ты никогда не будешь одна, потому что они увидят тебя. Услышат. Признают».
Он взъерошил девочке волосы и оставил нас, а мы таращились ему вслед. Пусть он был самым младшим Клинком Торинов, просто мальчишка по сравнению с другими воинами, но для нас, для меня он был богом.
Когда я допел, эхо песни медленно растаяло в тишине.
Гидеон не пришел.

* * *

Меня разбудила боль в животе. Может, прошли минуты, а может, часы. Я знал только голод, жажду и темноту. Поднявшись на трясущихся ногах, я не мог не думать о нашем пути на юг, о том, как нас били, морили голодом и покрывали позором чилтейцы – те самые чилтейцы, что позже погибли от левантийских клинков. Освободил ли Гидеон их души? Или сжег, как зверей, вместе с головами?
– Гидеон! – Голос хрипел, жажда лезвием резала горло. – Гидеон!
Ответа не последовало, и я зашагал по тесной камере, трогая каждый прут решетки. Всего семнадцать, все идеально гладкие, но те шесть, что служат дверью, слегка толще остальных. Ни света. Ни ветерка. Только тьма, и подобно голоду, вгрызавшемуся в мои внутренности, мысли стал разъедать страх. Меня забыли?
– Гидеон! Йитти!
Только эхо в ответ.

* * *

Я не слышал шагов, но, открыв в следующий раз глаза, обнаружил, что больше не один. Сквозь решетку лился яркий свет, и я вздрогнул и попятился, пока лопатки не коснулись стены.
– Прости. Я не подумал.
Раздался металлический скрежет, и свет из полуденного стал сумеречным.
– Выглядишь жутко.
Я рассмеялся. Или попытался, поскольку получился лишь хрип, а желудок скрутило узлом.
– Надо было предупредить, я бы помылся, – проскрипел я.
– Ну, хотя бы твое чувство юмора не пострадало. – Глаза привыкли к свету, и я разглядел вечно хмурую физиономию Сетта. – Не уверен насчет…
– Я хочу видеть Гидеона.
Ответом стало лишь потрескивание горячего металла лампы, усиленное тишиной. Я молчал, пока Сетт не откашлялся.
– Не получится.
– Он не может отказаться повидаться со мной. Я – Клинок левантийцев. Торинов. Я…
– Его здесь нет, Рах.
Я уставился на грубые черты Сетта, будто в них скрывался ответ.
– Что значит «нет»? Он отправился домой?
Резкий смех Сетта эхом разнесся по коридору.
– Нет, он не отправился домой. Он теперь император, а здесь небезопасно. Чилтейцы разрушили оборонительные сооружения города, а к чему восстанавливать их, если твоя империя к северу от реки, а не к югу? Теперь здесь вражеская территория.
– Вражеская?
– Не надо больше вопросов, Рах. Это ты отправляешься домой.
В замке заскрежетал ключ, и Сетт с усилием распахнул дверь.
Домой. Я не желал ничего другого с первого дня, но все же не сделал ни шагу к свободе.
Сетт скрестил руки на груди, не выпуская из них фонарь.
– Серьезно? После всего, что случилось, ты продолжаешь упрямиться?
– Мы не убиваем. Не крадем. Не завоевываем. – Я повысил голос. – И единственный способ сместить командира Клинков – это вызов или смерть. Я – капитан Вторых Клинков Торинов, пока кто-то из них не бросит мне вызов.
Сетт зарычал, сжав ручку фонаря.
– Просто поезжай домой, Рах. Поезжай домой.
Он повернулся и пошел обратно, оставив дверь камеры широко открытой. Я последовал за удаляющимся светом. Ноги тряслись.
– Где мои Клинки?
– С Гидеоном, – не останавливаясь и не сбавляя шаг ответил Сетт.
Я старался не отставать, поскальзываясь на влажном каменном полу.
– А Дишива?
– Тоже.
– А Лео?
Сетт остановился и повернулся так резко, что фонарь едва не впечатался мне в лицо.
– Чилтейский бог-мальчишка? Мертв. Ты видел, как он умер. С тех пор его состояние не улучшилось. – Сетт вздохнул. – Не делай глупостей, Рах. Я знаю, тебе тяжело, но это твой шанс убраться отсюда, отправиться домой. Если снова начнешь доставлять проблемы, у Гидеона не будет выбора, кроме…
– Кроме чего? – спросил я, когда он зашагал снова. Его раскачивающийся фонарь пьяной звездой указывал путь. – Кроме как убить меня? – Я поспешил вслед за Сеттом. – Таков новый левантийский обычай? Убивать тех, кто оспаривает твои решения, а не драться с ними в честном поединке?
Не ответив, Сетт начал подниматься по лестнице, разочарованно топая по камням. Я остановился у подножия, пытаясь отдышаться, и едва не выскочил из собственной шкуры, когда фонарь Сетта осветил ближайшую к лестнице камеру. У самой решетки стоял человек и не мигая смотрел на меня, будто стараясь запомнить мое лицо. Я поборол желание отступить назад, отвести взгляд, радуясь, что нас разделяет решетка. Грязное лицо человека обрамляли торчащие в разные стороны волосы, но сквозь пелену запущенности проглядывало что-то знакомое.
Сетт остановился.
– Кто это? – спросил я, не отводя взгляда от пленника.
– Министр Мансин, – донесся с лестницы ответ Сетта. – Человек, который сидел на троне в боевых доспехах императрицы.
Министр Мансин, занявший место императрицы, чтобы обмануть ее врагов, пристально вглядывался в меня из-за решетки. Мне хотелось сказать ему, что я никогда не желал падения Кисии, что я ему не враг, но я сражался вместе со своим народом против его народа, и этого не изменить никакими словами. Да он их и не поймет.
– Пошли, – буркнул Сетт, и звук его шагов возобновился. Свет ушел с лица министра. Я оторвал от него взгляд и пошел по лестнице.
Сетт поднимался медленно, но я все равно не поспевал за ним, одышка и боль усиливались с каждым шагом, напоминая о том, что мое тело нуждается в еде, воде и отдыхе. Если бы не гордость и гнев, я бы уже карабкался на четвереньках.
Добравшись до верхней площадки, я, тяжело дыша, оперся о стену из грубо отесанного камня. Шаги Сетта продолжили удаляться, но вскоре он вернулся за мной.
– Прости, что оставил тебя там так надолго, – сказал он. Его лицо расплывалось у меня перед глазами. – У меня не было выбора. Ты можешь выбраться незамеченным только ночью, и мне нужно было дождаться, пока уедет Гидеон.
– Он что, ничего не знает?
Мне не хватало времени подумать, почему Сетт меня отпускает, но какова бы ни была причина, его лицо оставалось недобрым.
– Наверху есть еда, можешь поесть перед отъездом, – сказал он. – Я собрал твои седельные сумки. Дзиньзо ждет во дворе.
Дзиньзо. Я не смел и надеяться, что когда-нибудь снова увижу своего коня, не говоря о том, что мне позволят свободно уехать, но гнев опередил облегчение.
– Ты тайком отсылаешь меня из города, будто стыдишься.
– Можешь и так сказать.
– В то время как Гидеон отсутствует и не может тебе помешать.
Он секунду помолчал.
– Можешь снова идти? Еда уже близко.
Похоже, задавать вопросы о Гидеоне не разрешалось.
Внутренний дворец изменился. Некогда шумный и заполненный трупами солдат, сейчас он был окутан тишиной и тенями, превращавшими его резные колонны в прячущихся по углам неведомых существ. За бумажными экранами теплился свет, шорох наших шагов отзывался шепотком, но мы не встретили ни одной живой души.
Сетт привел меня в комнатку на первом этаже, где ночную темноту разгоняли две лампы. Низкий столик был уставлен блюдами, но мой взгляд устремился к чаше с мерцающей жидкостью. Не заботясь о том, вино это или вода, я опрокинул ее в рот. Горло обожгло шаром огня, я выронил чашу и закашлялся.
– Кисианское вино, – сказал Сетт. – Кажется, они делают его из риса. Или пшена. Есть еще чай, но не пей так быстро, его подают горячим.
– Зачем? – выдавил я еще более хрипло, чем раньше.
– Понятия не имею. Когда найду кого-нибудь, кто меня поймет, спрошу.
– А вода есть?
Сетт осмотрел стол.
– Кажется, нет. Они не слишком уважают воду. Считают ее грязной, и, возможно, здесь так оно и есть. – Он пожал плечами и хмуро добавил: – И добычу они не готовят целиком, по крайней мере здесь, во дворце. Режут ее на куски. – Он обвел рукой стол. – А лучшие части вообще не едят. Я видел, как они скармливают печень псам.
В желудке боролись голод и тошнота, я выбрал самый опознаваемый кусок мяса и откусил. Слишком много специй и странный соус, но голод все же победил, и я быстро затолкал мясо в рот, потом еще и еще. От еды заболел живот, но голод заставил меня продолжать есть, пока я едва не лопнул.
Пока я ел и пил, стараясь не заляпать и без того грязную и вонючую одежду, Сетт, словно часовой, стоял у двери. Он ничего не говорил и не шевелился, просто стоял, скрестив руки и глядя в пространство. Между его бровями залегла глубокая складка.
Когда голод был побежден, снова разыгралась тошнота, и я прижал все еще трясущиеся руки к животу. В носу стоял противный сладковатый запах непривычной пищи, и я откинулся назад, надеясь, что желудок ее не отвергнет.
Только когда тошнота немного отступила, я смог произнести:
– Ты ведь на самом деле не собираешься меня отпускать?
– Ты так думаешь? По-твоему, Дзиньзо оседлан для кого-то другого?
Я фыркнул и медленно встал, все еще держась за живот.
– Ты правда тайком высылаешь меня из города среди ночи, чтобы никто этого не видел? Что подумают люди? Что я умер? Что ты меня убил?
– Я не хочу, чтобы люди вообще о тебе думали. От тебя слишком много проблем, Рах. Послушай меня. Оставь Гидеона в покое. Оставь Йитти. Они сделали свой выбор, как и остальные Клинки, кто хочет новый дом и лучшую жизнь.
– У нас уже есть дом.
– Так иди, сражайся за него!
Среди экранов повисла тишина, наполненная пылью, запахом специй и ладана. В каждом вдохе я чувствовал вкус призрачных остатков чужой жизни, постоянно присутствовавшего напоминания о том, как далеко я от родных степей.
– Мне вернут клинок? – спросил я, пристально глядя Сетту в глаза.
– И ножи, если хочешь. Если тебе нужна замена сабле, которую ты бросил в Тяне, придется удовольствоваться кисианским мечом. Не особенно подходящая пара, но других у нас нет.
Кисианский меч мне хотелось не больше, чем есть их пищу, жить на их земле или завоевывать их города, но все же я кивнул, и губы Сетта растянулись в сдержанной улыбке.
– Пошли, найдем тебе чистую одежду.
По пути нам не встретилось ни единой души, весь внутренний дворец казался пустой могилой. Тела убрали, но остались сломанные экраны и ограждения, многие двери превратились просто в проемы, заваленные обломками и бумагой.
Зайдя в какую-то дверь, Сетт поводил перед собой фонарем, осветив вместо опрятной комнаты кучи сложенного по видам оружия в море одежды, кожаных доспехов и кольчуг.
– В основном тут все слишком маленькое, но несколько разрезов в нужных местах это исправят. – Сетт поставил лампу на выпотрошенный сундук и взял нечто из зеленого шелка. – Мундиры у имперской армии были неплохие, но от них почти ничего не осталось.
Я не желал носить кисианские вещи, но моя кожаная одежда видела столько грязи, что не хотелось даже об этом думать. Я много раз в ней сражался, и по коленям стекала кровь множества отрезанных голов. А здесь, несмотря на беспорядок, все выглядело свежим и чистым.
Сетт бросил мне шелковое одеяние. Оно скользнуло у меня между пальцами, цепляясь тонкими нитями за огрубевшую кожу. Я позволил ему упасть и разлиться по полу, как мерцающие зеленые воды залива Хемет.
И снова Сетт стоял молча, пока я обходил комнату, роясь в россыпях одежды. Штаны, которые я выбрал, были слишком тесные, рубаха слишком длинная, кожаная поддевка слишком тонкая, а плащ слишком тяжелый. Одежда была мне нужна, но врезалась в тело, от нее чесалась кожа, а чересчур тесный воротник душил как удавка. Под левантийским солнцем в таком одеянии можно свариться заживо, но, если кисианские дожди хоть наполовину настолько ужасны, как считали чилтейцы, я буду ему рад. Кошмарные дожди. Если бы чилтейцы не так сильно боялись воды, то, возможно, почуяли бы зреющий под самым носом мятеж. Или нет. Я же не почуял.
Я раскинул руки, приглашая Сетта оценить мой вид.
– Ну, как я выгляжу?
– Смехотворно. Но чисто. Пойдем, скоро рассвет.
Взяв на замену кисианский меч и сунув вещи в сумку, я снова последовал за Сеттом в тишину дворцовых теней.
– Где все? – спросил я, стараясь поспевать за его быстрым шагом.
– Где им, по-твоему, быть посреди ночи?
Он вошел в зал. Сетт был высоким человеком, но казался крошечным по сравнению с возвышавшимся над ним дворцовым шпилем. Последние слова Сетта поднялись в залитую лунным светом высь, шаги отдавались эхом, когда он пошел к открытым дверям. Нет, не открытым. Сломанным. Чилтейцы разбили главные двери так же, как и многие другие, предоставив Лео пройти сквозь них, будто их открыла рука его бога.
Укол вины вынудил меня воздержаться от дальнейших расспросов. Я поклялся защищать Лео и не сдержал клятву. Так же, как клялся защищать своих Клинков. И свой гурт.
Сетт прошел через разбитые двери. За ними нас встретили пологие ступени и, если бы не душная ночь, я будто бы вновь шел по колоннаде вслед за Лео.
– Что стало с телом Лео?
– Не знаю, – ответил Сетт, не оборачиваясь.
– Как ты можешь не знать?
– Я не спрашивал.
Он еще быстрее зашагал по колоннаде, заполненной удушающим запахом гниющих цветов, раздавленных нашими ногами. За зарослями винограда раскинулся сад. Ночное небо над внешним дворцом осветил удар молнии. Внутри было душно, но здесь оказалось еще хуже. Жара давила тяжелой рукой, от ее влажного прикосновения со лба капал пот.
К тому времени, как Сетт дошел до внешнего дворца, мне пришлось гнаться за ним вприпрыжку. Колени обжигала боль.
– Сетт…
– Просто иди, Рах. У меня больше нет для тебя ответов.
Он поспешил под огромную арку. Прогремел гром.
– Где Первые Клинки?
Сетт с каждым шагом обгонял меня еще сильнее, предоставив хромать за ним по темным коридорам и извилистым дворикам. От спешки его фонарь тошнотворно раскачивался, ручка скрипела, свет метался по стенам туда-сюда. Непохоже, что фонарь был нужен Сетту. Он знал дорогу. Лео тоже ее знал.
Я покрепче схватил мешок с грязной одеждой и догнал Сетта.
– Сетт, скажи правду, что происходит?
– Ничего. Смотри, как я и обещал, – указал он, когда мы снова вышли в ночь, и его шаги камнепадом застучали по внешней лестнице.
Во дворе ждал Дзиньзо, которого держал под уздцы Тор э’Торин. После смерти коммандера Брутуса юноша стал свободен, как любой из нас, но темные круги под глазами остались, и держался он напряженно.
– Ты должен был передать приказ, а не оставаться, – сказал Сетт, подходя к нему. – Ты нужен мне внутри, помочь с письмами. Тот писец не понимает и половины того, что я говорю.
– Прости, капитан, – сказал Тор, складывая кулаки. – Не хотел оставлять коня капитана Раха одного в такую погоду. Он мог забеспокоиться.
– Он больше не «капитан» Рах, – рыкнул Сетт.
Я прижался лбом к шее Дзиньзо, зарылся пальцами в ухоженную гриву, притворяясь, что не слышал этих режущих душу слов. Не капитан. Чужая еда в желудке забурлила, вернулась тошнота.
В молчании я осмотрел Дзиньзо, скорее по привычке, чем из опасения, что за ним плохо ухаживали. Лицо Сетта оставалось все таким же хмурым каждый раз, когда я отваживался бросить на него взгляд. Тор тоже остался и переминался с ноги на ногу неподалеку. Он облизал губы и улыбнулся, когда заметил, что я смотрю на него, но улыбка вышла неубедительная.
Снова прогремел раскат грома, далекий, но грозный. При взгляде на закрывавшие звезды тучи я начал понимать страхи чилтейцев.
Мои сабля и ножи торчали из седельной сумки – кисианской, как я заметил, но не посмел спросить, что случилось с моими собственными. Вопрос будто застрял у меня во рту, приклеенный жутковатым чувством, что здесь что-то совсем не так.
– Ну, так ты скажешь мне, что происходит? – спросил я, засовывая мешок с оружием в сумку и похлопывая Дзиньзо по шее.
Сетт рассмеялся, и от этого безрадостного звука по мне побежали мурашки.
– Садись на коня, парень.
Я рискнул бросить еще один взгляд на Тора, но мальчишка уставился на камни. Молния осветила его длинные и растрепанные черные волосы.
– Ладно, – сказал я и отсалютовал Сетту, как Гидеону. – Пусть Нассус ведет тебя и хранит твою душу.
Он будто меня не слышал.
Когда я карабкался на спину Дзиньзо, ноги пронзила боль. Но все слабости моего тела в тот момент превратились в ничто – я снова стал всадником. Сила Дзиньзо наполняла мою душу. С поводьями в руках я мог сидеть гордо и прямо, невзирая на вину, страх и боль. В седле я снова был левантийцем.
– Поезжай на север. – Нетерпеливый перестук копыт Дзиньзо вывел Сетта из транса. – И не останавливайся, пока не достигнешь Ленты. Когда доберешься до дома…
– Я не еду домой. Не сейчас. Я не вернусь туда, пока не повидаюсь с Гидеоном.
Из горла Сетта вырвался крик раненого зверя, и он схватил уздечку Дзиньзо.
– Ты что, вообще не слушал, Рах? Уезжай! Убирайся отсюда!
– Нет, пока хотя бы не попрощаюсь. Он встал на путь, по которому я не могу за ним последовать, но я не могу уйти, даже не увидев его. Даже не…
Сетт придвинулся ближе, прижав мою ногу к боку Дзиньзо.
– Слишком поздно, Рах. Я говорил тебе, что ты ему понадобишься, а ты его подвел. Всех нас подвел. Я не позволю тебе сделать это еще раз.
– Подвел? – Слова резали сердце ножом. – Я пытался спасти его. Спасти всех нас. Я…
Ногу пронзила боль, подобно огненному следу молнии в ночном небе, и я подавил вопль. В покрытых шрамами пальцах Сетта оказалась рукоять пробойника, а его крюк торчал в моем бедре.
– Считай это последним предупреждением. Уезжай. Сейчас же. Он не хочет тебя видеть.
Я до боли сжал поводья Дзиньзо, но огонь в ноге не утих.
– Тогда пусть он скажет мне об этом сам, – процедил я сквозь стиснутые зубы.
Сетт протащил крюк по коже, разрывая плоть. Я хотел закричать, заплакать как ребенок, вытошнить боль на камни, но сжал губы, медленно дыша. Дзиньзо пытался отойти в сторону, но я заставил его стоять смирно, не позволил вырвать крюк.
– Уезжай отсюда, – словно разъяренная змея прошипел Сетт. – Ты хотел знать, где остальные Первые Клинки. Где Вторые Клинки. Они все на стенах, ждут возможности утыкать твою спину стрелами, если ты меня не послушаешь. Так что первый раз в жизни послушай, Рах. Скачи на север – и быстро. И не оглядывайся.
Он рывком вытащил крюк, и я задохнулся. Двор вокруг меня закружился. Горячая кровь пропитала штаны и капала на землю, Дзиньзо попятился, учуяв ее. Прежде чем я успел успокоить коня, шлепок по крупу отправил его в галоп. Копыта загрохотали по камням двора, и мне оставалось лишь крепко держаться, чтобы не упасть.
Ворота пролетели мимо, мы набирали скорость, и держаться ногами с каждым шагом становилось все больнее. Я быстро терял кровь. Рану требовалось перевязать, зашить, но я не обладал навыками Йитти, а он… Сколько моих Клинков желали моей смерти?
Скачи быстро. И не оглядывайся.
Мы проскочили Мейлян в дымке мерцающих огней и тени. В отличие от дворца, город жил, и люди отскакивали с дороги, их крики смешивались со стуком копыт.
Дорога от дворца к северным воротам была прямая и широкая, и Дзиньзо скакал по ней навстречу собирающейся буре, молнии подражали копьям боли, сверкавшим у меня перед глазами. Я скакал мимо сгоревших остовов некогда великолепных зданий, мимо фонтанов, святилищ и груд мертвых тел, мимо баррикад и громадных деревьев, похожих на руки, тянущиеся к небу. Впереди показались стены Мейляна, ворота были открыты.
Дзиньзо не сбавлял ход. Кровь заполняла сапог, мне нужно было перевязать ногу, но на стене мелькали огни, и я не мог остановиться. Пока нет. Умереть ради долга почетно. А быть убитым в седле своим собственным народом – нет.
Низко пригнув голову с развевающейся гривой, Дзиньзо пролетел сквозь ворота в ночь. Нас поглотила тьма, но мы не замедлили ход. Каждый удар копыт по дороге, казалось, выкачивал кровь из моей раны, но я сжал зубы в ожидании стрел. Спину покалывало от уверенности в том, что в любой момент может ударить беззвучная смерть. С каждым шагом страх уступал место надежде, пока наконец я не решился оглянуться. Цепочка мерцающих факелов на стене походила на следящие за нами глаза – глаза всех левантийцев, что я привел в это проклятое место. Всех левантийцев, что я должен забрать домой.
– Давай-ка сначала не истечем кровью до смерти и…
Все закружилось, когда я обернулся. Дорога наклонилась, и, не в силах больше держаться, я повалился на нее головой вперед.

Глава 2
Дишива 

Итагай тряс головой, пока я расчесывала спутавшуюся за день гриву. Он не любил этого, и я медленно и осторожно распутывала каждый колтун. Прекрасный повод заставить императора ждать.
Конюшенный двор заполняли другие левантийцы, сидевшие рядом со своими лошадьми или о чем-то беседовавшие маленькими группами. Никто за весь вечер не подошел ко мне, даже мои Клинки. Теперь, когда первый огонь победы угас, никто толком не знал, что говорить. Мы победили. Мы захватили город. Перебили врагов, этих ужасных людей, мучивших нас и моривших голодом, но… Ликование отступало, и закрадывались сомнения. Победа ничего не вернула назад, она сделала все лишь запутаннее.
– Не думаю, что мы им нравимся, – донесся голос от соседнего стойла. Конюшни. Домики для лошадей, как будто им непривычен дождь над головой.
– Вот и прекрасно, потому что мне они тоже не нравятся, – последовал тихий ответ. – Когда заканчивается твое изгнание?
– Через половину цикла, а твое?
– Примерно так же.
Дальше вопросов не последовало, но я сомневалась, что причиной стала лишь преданность нашему гуртовщику. В последнее время множество языков сковывал страх.
– Капитан Дишива э’Яровен?
Я повернулась, забыв щетку в гриве Итагая. В дверях стоял широкоплечий левантиец, мощные руки сполна компенсировали недостаток роста. Он был не из моих Клинков и незнаком мне, но это и неудивительно, учитывая, сколько нас собралось в одном месте.
– Да?
– Гуртовщик… Император Гидеон желает поговорить с тобой.
– Я знаю, но кони сами себя не вычистят.
Человек расслабленно прислонился к дверному косяку, мышцы на сложенных на груди руках выпирали еще сильнее.
– Да, но они и не бесятся, если заставлять их ждать.
Я вздохнула.
– Остальной гриве придется подождать, – сказала я, положив руку на шею Итагая. – Но не думай, что так легко отделался. Неприлично ходить с запекшейся кровью и колтунами, знаешь ли.
Левантиец усмехнулся, став похожим на зеленого седельного мальчишку.
– Ну, не знаю, он выглядит довольно лихо, – сказал он, но, когда я обернулась, оказалось, что он смотрит на меня.
– Как тебя зовут?
– Ясс эн’Окча, капитан, – ответил он, сложив кулаки в приветствии.
– Ты очень занят, Ясс эн’Окча?
Его брови поднялись к короткой поросли волос, уголок рта дрогнул.
– Капитан рода Яровен нуждается во мне?
Я сунула ему щетку.
– Его зовут Итагай. Если тянуть слишком сильно, он укусит. Я скоро вернусь.
– Итагай?
Я закатила глаза.
– Моя мать любила истории путешественников и почти каждый вечер рассказывала мне о драконе Итагае. Это не так уж странно.
Ясс рассмеялся, и я позавидовала его беспечному смеху.
– Как скажешь, капитан.
– И ты останешься здесь, пока я не вернусь?
Он ухмыльнулся еще шире.
– Это я могу.
Он смотрел мне прямо в глаза, пока я не прошмыгнула мимо него в темноту. Дверь конюшни закрылась, но я будто утащила за собой его часть, его присутствие ощущалось физически. Всего лишь мускулистая фигура и заинтересованная улыбка, и вот я уже хочу заставить Гидеона подождать еще дольше. Но я все же ушла, не оглядываясь.
Левантийцы во дворе понижали голос, когда я проходила мимо, огибая группы сидевших на камнях мужчин и женщин. Они тоже следили за мной глазами, и мне казалось, что они могут читать мои мысли, видеть рваные, кровоточащие края моей души.
По пути к особняку я миновала обломки какого-то осадного орудия, состоявшего из блоков, веревок и растрескавшихся рычагов. Рассыпанные повсюду останки войны напоминали не только о том, как далеко мы зашли, но и о том, сколько еще предстоит пройти.
Поместье, в котором мы остановились на ночь, вероятно, принадлежало какому-то кисианскому вельможе. В нем были конюшни, сады, толстые стены и возделанные поля, и так много комнат в доме, что он напоминал лабиринт. Всем капитанам выделили комнаты внутри, но я сбежала из душных коридоров, как только смогла, предпочитая открытое небо толстым черным балкам. Они выглядели тяжелыми, как и черепичная крыша. Достаточно тяжелыми, чтобы раздавить меня, если упадут.
Я прошла мимо двух Клинков Намалака, стоявших на лестнице. Алый шелк поверх доспехов будто покрывал их кровью.
– Капитан Дишива, – поприветствовал меня один из них.
Я кивнула, не рискуя заговорить, поскольку вряд ли они разделяли мое мнение об их новом наряде.
Внутри меня встретил длинный, залитый светом ламп коридор, где с каждой стены таращились портреты спесивых кисианцев. Мне хотелось вырвать им глаза, но Гидеон много раз говорил, что кисианцы не чета чилтейцам и нам не враги. Они теперь наш народ, наши подданные, и их следует уважать. Конечно, до тех пор, пока они преданы своему новому императору. Как и всегда, он был прав. Мне просто это не нравилось.
На пути к комнатам Гидеона я проходила мимо других левантийцев, одетых как кисианские гвардейцы. Я превосходила рангом их всех, но ни один не поприветствовал меня. Там не было ни других капитанов, ни их заместителей, ни охотников, ни конюхов, ни целителей, только жадные до славы и привилегий Клинки, и я злобно зыркала на каждого. Двое у резных дверей покоев Гидеона даже заступили мне путь, скрестив на груди руки.
– Кто желает получить аудиенцию его величества?
Я выпрямилась.
– Я капитан Дишива э’Яровен, а вы убирайтесь с дороги.
– Мы тебе не подчиняемся.
– Кто вы? Кто ваш капитан? Я расскажу ему о вашем неподобающем поведении.
Один из них осклабился, отчего шрам над верхней губой скривился в странное подобие улыбки.
– У нас больше нет капитанов. Мы служим только его императорскому величеству.
Я сжала кулаки и процедила сквозь зубы:
– Что ж, его императорское величество послал за мной, так что убирайтесь с дороги сами или я вас заставлю.
Обе сабли висели на левом бедре, но я тронула кинжал, оценивая слабые места в их новых доспехах.
Раньше, чем они успели ответить, дверь открылась, и стражи расступились, чтобы пропустить низенького кисианца в белом одеянии. Он низко поклонился и что-то пробормотал на их чудно́м языке, жестом приглашая меня войти. Оба наглых Клинка держались расслабленно, но мое сердце колотилось от гнева, и я не могла сделать ни шагу.
Маленький кисианец скривился и отчаянно замахал мне рукой. Изнутри доносился гул голосов, звон тарелок и шорох шелка, хотя комната казалась пустой.
Собравшись с духом, я вошла в большую, сильно пахнувшую благовониями комнату.
– Капитан Диш… – начал кисианец. – Капитан Дишава Яр…
– Дишива, – поправила я. – Капитан Дишива э’Яровен.
Коротышка тихонько повторил это, практикуясь, но от его незаконченного объявления гул разговоров уже стих. Из соседней комнаты послышались шаги, и через тонкие бумажные двери вошел Гидеон.
– А, капитан Дишива, – улыбнулся он. – Ты-то мне и нужна.
Я остановилась посреди камышовой циновки и первый раз в жизни поморщилась от мысли, что могла натоптать на ней лошадиным дерьмом. Не поднимая глаз, я жестом поприветствовала нового императора. Он тоже нацепил кисианский шелковый плащ, свисавший с его плеч как запятнанный кровью флаг. Изящно вышитый, отделанный золотой нитью флаг.
Я молчала, и Гидеон вопросительно поднял брови.
– Все в порядке, капитан?
За бумажными экранами двигались тени. Маленький кисианец исчез, но незнакомая обстановка давила на меня. Бледные пятна на полу и стенах говорили о том, что часть мебели вынесли, но от декоративных ваз, экранов, статуй и ламп было нечем дышать.
– Да, гуртовщик. Мне просто неуютно в таком окружении.
– А, – поморщился он. – Надеюсь, ты привыкнешь, потому что у меня для тебя задание.
Он призывал к себе каждого капитана и ставил новую цель. Я знала, что придет и мое время, и страшилась этого. Но, несмотря на мои страхи, это был мой народ, а Гидеон – мой гуртовщик. Я выпрямилась.
– Что я должна сделать, гуртовщик?
– Я хочу, чтобы ты и твои Клинки отвечали за мою охрану и охрану моей жены. Я…
– Жены? Но ты же Клинок Торинов. Тебе не позволено жениться.
Гидеон поднял брови, и от его недолгой паузы я залилась краской стыда.
– Я был Клинком Торинов, – сказал он, – а теперь я император Левантийской Кисии. И если хочу оставаться им достаточно долго, чтобы построить нам новый дом, то должен жениться на кисианке. Нам не хватит Клинков, чтобы удерживать эти земли силой, поэтому нужна дипломатия.
Новый дом. Он называл наши степи отравленными, больными, зараженными неким злом, проникавшим в умы и сердца наших предводителей и обращавшим их против нас, но, хотя я видела все собственными глазами, это не могло унять тоску. Кисия, с ее густыми зелеными лесами, влажным воздухом, единственной луной и незнакомой пищей, не могла заменить степи.
– Ты ведь тоже этого желаешь? – спросил Гидеон, когда я ничего не ответила.
Он умолчал о том, что не мог рисковать и оставить капитаном того, кто не верит в его замысел. Рах был тому подтверждением.
– Нам нужен безопасный дом, – продолжил он. – Нам нужно выжить. Приспособиться. У себя дома мы вымираем, Дишива, вымираем. Наш образ жизни, наш народ, наша честь – все, что сделало нас великими, станет нашей погибелью, если мы не сможем измениться.
И снова смутное ощущение присутствия Раха. Несгибаемого и не желающего меняться.
Гидеон зашагал по комнате, под тяжелой поступью потрескивали камыши. На менее высоком человеке его шелковый плащ тащился бы по полу, но на нем он беспокойным морем плескался у лодыжек.
– Нам придется сражаться за новую родину, иначе для нас не останется места в этом мире. Иначе левантийцы станут воспоминанием, наши рощи превратятся в пыль, а боги будут забыты. – Он развернулся ко мне, сжав руки за спиной так, что рукояти сабель на бедрах стали еще заметнее. – Скажи, могу ли я рассчитывать на тебя? Хочешь ли ты сражаться за будущее, в котором наш образ жизни будет сохранен и продолжится, а не сгинет на ветру перемен? Если не можешь, я выберу кого-нибудь другого.
Он обладал завораживающей манерой речи, бравшей за душу и сжимавшей сердце, и в порыве чувств я сложила кулаки в приветствии.
– Я с тобой, гуртовщик. Для меня и моих Клинков будет честью защищать тебя.
– И госпожу Сичи. Она просила женскую стражу, а я доверяю тебе более всех остальных.
– Это честь для меня. Однако, не в обиду тебе, гуртовщик, я думала, что мы ищем императрицу Мико, чтобы ты мог на ней жениться. Возможно, я просто не поняла, как устроено их общество.
– Нет, все верно, но… – Он остановился и кивком подозвал меня ближе. Молчание только подчеркнуло, что за дверью ведется разговор на чужом языке.
Вблизи его дыхание пахло вином, под глазами залегли темные круги.
– Брак с Сичи Мансин – это фундамент, на котором построен мой союз с кисианцами. Мы получаем нашу империю, они получают нас, а через семейные связи госпожи Сичи – могущество, которого лишил их император Кин. Поэтому так важно, чтобы ты охраняла ее.
– Она желает этого брака?
– Да.
Я кивнула, и он отошел назад.
– Их общество древнее и сложно устроенное, оно основано на постоянно смещающемся балансе сил и фамильной чести. За несколько дней понять его невозможно. Но мы должны уважать их традиции, если хотим, чтобы они уважали нас.
– А императрица Мико?
– На нее у нас другие планы.
Он говорил небрежно, но зловещие слова предвещали пропавшей императрице недоброе.
– Завтра мы выезжаем в Когахейру, – сказал он. – Там мы пробудем какое-то время, строя планы на будущее. Тебе и твоим Клинкам выдадут имперские мундиры моей личной гвардии. Ты дашь мне Клинков, но сама поскачешь с госпожой Сичи, ее охрана – твоя главнейшая задача.
Я совсем не жаждала охранять утонченную кисианскую даму, но в присутствии Гидеона вера в наше дело вспыхнула с новой силой. Он провел нас сквозь чилтейское вторжение, освободил от оков, верил в наши возможности и в то, чего мы заслуживаем, и на какое-то время мой голос сковали эмоции, я не могла говорить, лишь подняла кулаки в приветственном жесте и склонила голову.
Гидеон положил руку мне на плечо, и от ее мягкой, дружеской тяжести я едва не расплакалась. Я даже толком не понимала, о чем эти слезы, но они все равно давили на глаза и сжимали горло.
– Это был трудный для нас путь, – сказал он. – И я не могу обещать, что не станет еще труднее, но обещаю, что буду сражаться за наш народ и наше право существовать в этом мире, до последнего дыхания и капли крови. – Он сжал мое плечо. – Легко лишь лечь и умереть, но левантийцы так не поступают.
– Да, – выдавила я. – Левантийцы так не поступают.
Пока я боролась с комком в горле, он снял руку с моего плеча. Его мягкие манеры в столь полной мере воплощали старейшину гурта, что меня снова окатило тоской по дому, который мы потеряли.
– Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, капитан. Будучи императором, мне приходится изображать для кисианцев властную отчужденность, но я все еще твой гуртовщик.
Он отпустил меня, больше ничего не сказав, и я ушла, чувствуя одновременно новый прилив рвения и боль. Как бы я ни старалась закопать страдания поглубже, убить воспоминания, они всегда сидели прямо под кожей, так близко, что могли вылиться наружу от любой царапины.
Во дворе меня встретил раскат грома. Я думала, что не может быть ничего хуже полумрака в особняке, но нарастающая влажность не давала дышать. Над воротами ударила молния, Клинки переговаривались и ворчали о приближающейся буре.
Ясс эн’Окча ждал меня в стойле Итагая. Встреча с Гидеоном отвлекла меня, и я совсем забыла о Яссе, но, не желая оставаться наедине с прилипчивыми воспоминаниями, похвалила себя за дальновидность.
Ясс закончил расчесывать гриву Итагая и перешел к хвосту, добавив к списку своих достоинств, пока состоявших из сильных плеч и лукавой улыбки, еще и прилежание. Он посмотрел на меня через то самое плечо и одарил той самой улыбкой.
– О, мой капитан вернулся!
– Я не твой капитан. Если ты Первый Клинок, то твой капитан – Тага.
– И прекрасный капитан, но она никогда не доверяла мне чистить своего коня. А он норовистый, твой мальчик, – добавил он, похлопывая Итагая по крупу. – Сроду не видел, чтобы конь выглядел так высокомерно. Кажется, ему не понравились мои истории.
– Ты рассказывал ему истории?
– Почему бы и нет? Надо же было как-то убить время. – Ясс положил щетку на мою седельную сумку. – Могу я что-нибудь еще для тебя сделать, капитан?
Я вошла внутрь, и дверь конюшни закрылась за мной. Улыбка Ясса стала еще шире.
– Здесь? – спросил он, взглянув на кучу соломы в самом дальнем от копыт Итагая углу.
– Здесь, – согласилась я, начав расстегивать ремень. Пальцы дрожали, и я понадеялась, что он не заметит.
Сабли упали на пол, и Ясс подошел ближе, коснулся своими губами моих. Я отвернулась, страх тысячей игл вонзился под кожу.
– Нет. Не это.
Он замер на мгновение, но усмехнулся, взял мою руку и прижал к твердому выступу между ног.
– Значит, только это? – хрипло спросил он.
– Только это. – Я убрала руку. Его мягкость вскрывала мой панцирь так же, как мягкость Гидеона. – Я слишком плохо тебя знаю, чтобы хотеть чего-то еще.
Ясс пожал плечами и стянул штаны, и, решительно настроенная не уступать ему в уверенности, я стала стаскивать свои. Они липли к потной коже, но я все же умудрилась высвободиться, не упав. Он наблюдал за мной с недрогнувшей улыбкой. Одобрительной. Может, даже удивленной, и слишком интимной, наполнившей меня желанием сбежать. Лишь присутствие Итагая и беспокойный стук его копыт усмирили поднимающуюся во мне панику.
Я толкнула Ясса на солому, и он повалился со смехом. Свободная, легкая радость в этом звуке заставила меня метнуться взглядом к двери. Никто из тех, других, так не смеялся. Никто так не улыбался. Они просто хотели меня оседлать.
Не желая позволить страху победить, я опустилась на Ясса. Он со стоном проник в меня, ладони скользнули к моей груди. Он тяжело дышал, смеялся и извивался подо мной, но я лишь сжимала зубы, пользуясь всей полнотой власти над этим мужчиной, так радостно отдававшимся мне. И стараясь не смотреть на него, не ощущать его запах, не целовать и не трогать. Ясс продержался не так долго, как остальные, и этим только больше мне понравился. В конце с нас обоих все равно лился пот.
– Нефер говорил, что ты дикая, – сказал Ясс, утирая пот со лба и ухмыляясь. – Можешь приказывать мне в любой день.
Я искала в седельной сумке какую-нибудь тряпку, но рывком развернулась, будто от пощечины.
– Что? Нефер тебе рассказал?
– Ага, а когда Амсу сказал, что ты скакала и на нем, я ухватился за возможность передать тебе сообщение от гуртовщика. Решил, что тоже должен доставить тебе удовольствие.
Мое лицо залилось краской.
– Решил исполнить долг? – Я швырнула в него штанами. – Убирайся отсюда и скажи своим дружкам, чтобы не подходили ко мне.
Улыбка исчезла с его лица.
– Что? Я не хотел… Эй! – Он поднял руки, чтобы рукояти его клинков не попали в голову, а я, до сих пор обнаженная ниже талии, вынула свою саблю из ножен. – Эй, эй, полегче!
Я поднесла клинок к его опавшему члену.
– Я вам не трофей. Я не шутка. Я не байка, которую можно рассказывать друзьям, чтобы они тоже могли меня трахнуть. Я – капитан рода Яровен и отрежу тебе яйца, если будешь говорить обо мне с неуважением, как о животном.
Пятясь от клинка, он скользил голыми ногами по усыпанному соломой полу.
– Эй! Стой! Я не говорил… Я просто… Да убери эту хреновину от меня! Ты рехнулась?
Зажатый в углу Ясс выставил руку, чтобы защититься от моего клинка, а другой рукой прижимал к себе штаны, прикрывая наготу. От страха его глаза распахнулись, и мой гнев отступил, как отлив. Вот она я, капитан Клинков могущественного рода Яровен, обнажила клинок на другого левантийца в конюшне вдали от дома, воспоминания о котором болью отдавались внутри. Даже Итагай фыркал и беспокоился, вороша копытами свежее сено.
Моя рука дрожала. Я обнажила клинок, и он должен напиться крови, прежде чем снова упокоится в ножнах, но человек передо мной не заслуживал такого гнева. А те чилтейцы, что заслуживали, уже мертвы.
Взяв саблю за лезвие левой рукой, я развернула ее рукоятью вперед.
– Я позволила гневу взять над собой верх. Ты вправе ударить.
Ясс прищурился, прежде чем взять предложенный клинок. Я хотела вытереться и одеться, но стояла, опустив руки, и ждала, когда он пустит мне кровь. Рука? Горло? Он мог бы и убить, если я задела его гордость так же сильно, как он мою.
Сабля повисла между нами, а затем, продолжая смотреть мне в глаза, Ясс взял ее и провел острым краем по своему предплечью. Потекла тонкая струйка крови, но он не проронил ни звука и не попытался ее остановить. Он протянул клинок мне.
– Прости. Я не хотел тебя оскорбить, капитан. – Он оперся о стену, натянул штаны и сапоги. Я не шевелилась. – Капитан Дишива, – сказал он, сжав кулаки в приветствии. Погладив Итагая, он проскользнул мимо меня в ночь.
Хлопок закрывшейся двери заставил меня поспешно одеться. Щеки горели, голову наполняли угрызения совести. О чем я только думала? Обнажила клинок на левантийца. И в такой ситуации.
– О боги! – Я закрыла лицо руками. – Что я наделала?
Итагай не издавал ни звука, только смотрел, как я беснуюсь.
– Я дура, Итагай. Просто дура. Ну какой из меня капитан?
Донесшийся со двора крик прервал мои причитания. За ним последовал другой и топот бегущих ног. Схватив ремень, я вылетела в дверь, застегиваясь на ходу. Волна всеобщего возбуждения неслась к воротам.
– Что случилось? – спросила я, заметив капитана Менесора э’Кару вместе с его заместителем, хмурой женщиной, имя которой не смогла припомнить.
– Кто-то у ворот, – ответила она.
– Кто-то должен сообщить гурт… – Капитан Менесор оборвал себя на полуслове, нахмурившись еще сильнее своего заместителя. – Кто-то должен сообщить его величеству. Джейша, пошли кого-нибудь или пойди сама, если…
– Уверена, что наши новые друзья с этим справятся, капитан. – Она указала на кисианцев в сторожевой башне. – Если это враги, я предпочла бы остаться.
Мы подошли к толпе левантийцев – они обеспокоенно вытягивали шеи, держа руки на рукоятях клинков. Шепот походил на шорох зыбучих песков. Однако враг не появлялся. Оставив Менесора и Джейшу, я пробралась сквозь толпу к страже у ворот. Кто-то ругался мне вслед, но большинство безропотно позволяло пройти. Какие бы догмы ни пришлось нам нарушить ради того, чтобы выжить, уважение к капитанам оставалось незыблемым.
Внутри закрытых ворот я обнаружила Лашак э’Намалаку, разговаривающую с капитанами родов Шет и Охт, а также своего Первого Клинка, капитана Атума э’Яровена. Капитан Тага эн’Окча тоже была здесь, и, вспомнив про Ясса, я не могла посмотреть ей в глаза.
– Что происходит? – поприветствовала я капитана Атума. – Говорят, что враги у ворот.
Он коротко рассмеялся.
– Враги? Нет, не враги. Враг.
Я уставилась на него – понимание, похоже, где-то заблудилось по пути ко мне.
– Боюсь, я не совсем поняла, капитан. Враг? Там… там, за воротами, один человек?
– Так говорят дозорные. – Он указал на левантийцев, стоявших вместе с кисианцами на сторожевой башне. Стены поместья были не слишком высокие, но толстые и крепкие, и вполне могли пережить нападение одного врага.
– Мы так взволновались из-за одного человека?
Капитан Тага рассмеялась так же невесело, как и капитан Атум.
– Нас волнует не количество врагов.
– А что же тогда?
– Дорогу его величеству!
Позади нас поднялись крики, и толпа расступилась, шаркая сапогами по камню. Подошел Гидеон в сопровождении двух Клинков в имперских плащах. Тот самый старый низенький кисианец тоже был с ними, он сутулился, будто пытаясь стать невидимым. Я посочувствовала тому, в какое положение поставили его жестокие повороты судьбы.
– Откройте ворота, – приказал Гидеон, его великолепный шелковый плащ развевался так далеко за спиной, что сейчас он больше походил на того левантийского капитана, за которым мы последовали в эти чужие земли.
– Ты уверен, гуртовщик? – спросила капитан Тага, поглаживая оперение стрелы. Мы можем просто сделать из него ежа.
– Нет. Откройте ворота.
Капитан Атум, никогда не поручавший другим то, что мог сделать сам, вышел вперед. Другой человек оглянулся бы посмотреть, не передумал ли его гуртовщик, но только не Атум. Он поднял засов и с грохотом бросил его на землю. Вдалеке эхом прогремел гром, но никто не говорил и не шевелился. Клинки у ворот напряглись, готовясь к бою.
Атум взялся за одну створку, Тага за другую, и вместе они потянули их, кряхтя от натуги. Между створками показался кусочек ночи, становясь все шире. В проеме стояла одинокая фигура. Тень в ночи.
Вокруг зашептались. Глаза метались от Гидеона к вновь пришедшему и обратно, но никто не шевелился, пока ворота со стуком полностью не открылись. Человек подошел. Медленно, спокойно, уверенный в том, что его хорошо примут. Он остановился в нескольких шагах от Гидеона. Бледная рука откинула капюшон.
Посреди собирающейся бури стоял Лео Виллиус. Те же волосы. Те же глаза. Та же улыбка. Даже льняная маска, висевшая на шее, казалась той самой, которую мы сожгли. Только без шрама на перерезанном нами горле. И отрезанные губы, и выколотые глаза были на месте – глаза, посмотревшие на меня, на Тагу и Атума, а потом на толпу, прежде чем тяжелым, как сотня голов, взглядом остановиться на Гидеоне.
– Добрый вечер, ваше величество.

Глава 3
Кассандра 

Эта сука непрерывно пялилась на меня. Никакие красоты пейзажа не привлекали ее внимания. Она не обращала внимания ни на шум снаружи, ни на тряску нашего экипажа. И когда день обратился в ночь, взгляд ее странного цвета глаз продолжал вгрызаться мне в плоть.
– Прекрати, – сказала я ей. Никакого толку. Я пыталась ругаться, обливала ее долгими потоками цветистых проклятий, почерпнутых в плавильном котле женавского порта, но она смотрела еще пристальнее. Пусть и молчала, но понимала прекрасно. И теперь не отвела взгляд. Я с тяжелым вздохом закатила глаза. – Прекрати таращиться на меня. Прошу тебя.
Ее губы чуть изогнулись в улыбке, а внимание обратилось на обмякшую фигуру императрицы Ханы Ц’ай рядом со мной. Минут десять отдохнуть от обжигающего взгляда лиловых глаз – ради этого стоило вежливо попросить.
«А она неплохо тебя дрессирует, Кассандра, – произнесла Она в моей голове, в первый раз с тех пор, как мы снова вернулись в карету. На последней стоянке императрица Хана не приходила в сознание, но Знахарь все равно проверял ее, совершенно не обращая внимания на мое присутствие – приложил ладонь к ее лбу и горлу, потрогал пальцы. – Может, мне давно стоило научить тебя вежливости».
– Не сработало бы, – проворчала я.
Взгляд лиловых глаз опять обратился ко мне, девушка склонила голову набок, рассматривая меня, как некую диковину.
– Я не с тобой разговаривала.
Она не отвела глаз.
– Ее императорское величество куда интересней меня. Смотри, у нее посинели губы от той дряни, которую твой богочеловек запихал ей в глотку, и волосы совсем растрепались.
Ни слова в ответ. Ни движения.
Я стала смотреть в окошко на бегущую мимо ночь, но с ночью проблема в том, что там смотреть-то и не на что. Какое-то время еще мелькали под лунным светом поля, деревни, даже отблески на воде. А теперь ничего, одна темнота. Останавливались мы, только чтобы есть, пить и менять лошадей, путешествие слишком напоминало наш с Лео путь в Кисию. Тогда я казалась себе такой умной, зная, что он пытается сбежать от меня же.
За окном полыхнула молния, но с другой стороны была только тьма. Вероятно, девушка тоже это отметила и, прикрыв фонарь внутри кареты, выглянула в окно. Императрица Хана сопела, как спящий медведь. Вспышка огромной зазубренной молнии снова прорезала небо и исчезла за лесом, оставив полосу света в моих глазах.
«Кажется, мы все-таки увидим дожди», – сказала Она.
«Не уверена, что это к добру».
«И уж точно не к добру для войск, если они еще не взяли Мейлян».
Я кивнула в молчаливом согласии. Девушка открыла фонарь, и тесное пространство снова озарилось рассеянным светом. Она закрыла глаза и прижалась носом к толстому стеклу окошка. Это было самое любопытное проявление жизни из тех, что она выказывала, но, удовлетворившись или нет, она вскоре снова выпрямилась, глядя в никуда.
Неужели боится дождей? Опасается, что они нанесут свой удар раньше, чем доберемся до места? Это значило, что впереди еще долгий путь. Есть время для побега.
«Убежать отсюда? – спросила Она, прочтя мои мысли. – Мы же хотели здесь оказаться. Ты сама хотела».
«Я ни разу не просила продавать меня в рабство. А кто знает, как он будет меня мучить?»
«Разумеется, – согласилась Она. – Например, накормит тебя, проверит твое здоровье и…»
«Да, как собственное животное».
Ответа у Нее не нашлось, я прислонилась к стенке кареты и попробовала задремать. Я не спала весь тот день и ночь, но теперь не могла уснуть, только слушала шорох дождя. Внизу подо мной грохотали колеса, далеким громом слышался стук копыт, но изнутри раздавалось лишь негромкое сопение спящей императрицы. Потом послышался шорох переворачиваемых страниц. Я повернула голову так, чтобы сквозь полуприкрытые веки наблюдать за девушкой. Она держала на коленях раскрытую книгу, на переплете блестело золото. У многих богатеев Женавы имелись переплетенные книги, но, посещая с той или иной целью такие дома, я ни разу не видела украшенных золотом. Должно быть, важная книга.
Мне удалось задремать. Казалось, совсем ненадолго, но когда я снова открыла глаза, карету заливал свет. Не особенно яркий, скорее слабый и водянистый, как в туманное зимнее утро. После короткого сна у меня болели глаза, а тереть их было все равно что втирать песок в открытые раны.
– Проклятье, – простонала я, закидывая связанные руки, чтобы прикрыть глаза.
«Касс».
– Отстань.
«Нет! Слушай, Касс!»
Тревожные нотки в ее голосе заставили меня затаить дыхание и прислушаться. Колеса экипажа, лошади, тихий шорох в дальнем углу и…
Дождь.
Я села, хлопая глазами. Императрица не спала, но и на меня не смотрела, как и девушка на противоположном сиденье. Она глядела в окно на потоки воды, которые рассекали воздух, заслоняя обзор, словно тысячи роящихся насекомых.
Они скроют и меня, когда я побегу прочь отсюда.
«Нет, не делай этого, Касс, прошу тебя!»
– Мне нужно помочиться.
Девушка огляделась. То же самое сделала и ее императорское величество, я постаралась не встретиться с ее презрительным взглядом. Женщина с лиловыми глазами ничего не сказала, но нетрудно было понять, отчего она хмурится.
– Да, я вижу, что дождь, – продолжила я. – Но либо ты останавливаешь экипаж, и я помочусь снаружи, либо я это сделаю прямо здесь.
Молодая женщина молча смотрела на меня, пока я, вздернув брови, не спросила:
– Ну и? Жизнь на улице научила меня не стесняться.
Отвращение быстрой вспышкой оживило ее лицо, и, поморщив нос, она с силой постучала в крышу кареты. Стук едва был слышен сквозь дождь, но снаружи раздался крик, и карета резко остановилась. Мужчина распахнул дверцу и остался стоять под дождем, заливавшим низко спущенный капюшон плаща. Позади него мрачным контуром вырисовывался Знахарь верхом на лошади.
– В чем дело? – произнес он.
Дождь стекал по его лицу, голова была непокрыта, но его, казалось, это не беспокоило.
– Мне нужно помочиться, – сказала я и встала со своего места, не дожидаясь ответа. Скрючившись пополам, я протиснулась мимо торчащих колен императрицы Кисии и вышла в бурю. Тяжелые крупные капли били как камни, и за секунду я промокла до нитки. В Чилтее нам знакомы бури, и я часто удивлялась тому, что многие торговцы так боятся кисианских ливней, но ни одна буря, обрушивавшаяся на Женаву, никогда не оставляла синяков.
Дверца экипажа закрылась, и равнодушный к дождю Знахарь указал мне в сторону смутно видневшихся зарослей.
– От какого-нибудь жилья мы сейчас чересчур далеко. Очень жаль, что твой мочевой пузырь переполнился – теперь будешь мокрой до конца поездки.
Оглушенная ливнем, который сбивал меня с ног, я лишь молча смотрела на Знахаря. А он смотрел на меня, и черты его совершенного лица были абсолютно бесстрастны.
– Не идешь? – спросил он, отбрасывая со лба прядь мокрых волос. – Можешь облегчиться прямо здесь, если пожелаешь. Мне безразлично.
Идти я не жаждала, но яростный ливень усиливал нужду в десять раз, и я решилась.
– Деревья сгодятся.
Я хотела было попросить его развязать мне руки, но это могло лишь заставить его насторожиться и подумать о моей подлинной цели, и потому поплелась мимо Знахаря в проливной дождь. Как будто плыла по воде, с усилием хватая воздух.
Я сделала шаг с дороги, и ноги увязли в луже, башмаки теперь хлюпали при каждом шаге. Конечно, Знахарь смотрел мне вслед, и я не смела не только оглядываться, а даже и думать чересчур громко, пока не добрела до деревьев.
Он тоже последовал за мной недалеко в лес и наблюдал, как я выбираю подходящее дерево.
– Эй, ты можешь оставить меня на минутку? – крикнула я, вцепившись связанными руками в штаны. – Трудно писать, когда кто-то смотрит.
Богоподобный не ответил, но коня развернул и скрылся из вида. Темный хвост коня исчез с последним взмахом, после этого я отсчитала три долгих секунды. А потом вынула из штанов руки и побежала. Ноги расползались на скользком суглинке, но я бежала через лес все дальше, не заботясь о направлении, раздирая кусты на пути и ломая ветки.
Отчаяние придавало силы утомленному телу, но пропасть в лесу все равно было лучше, чем остаться в плену у Знахаря. Как случилось, что я бегу по западной Кисии от какого-то сумасшедшего?
«Нам с тобой нужна помощь, Кассандра!»
На вершине холма я увидела мертвое дерево с огромным дуплом и свернула к нему, утопая ногами в размокшей грязи на склоне. Если я помещусь внутри, может быть, удастся спрятаться, переждать…
Внезапно ногу пронзила боль, и перехватило дыхание. Я качнулась назад, утратила равновесие и катилась по склону вниз до тех пор, пока боль в голове и заднице не сравнялась с болью в лодыжке. Стиснув зубы, я с глухим шипением ощупала ногу – из лодыжки торчало древко стрелы.
– Проклятье!
Я попробовала подняться, но ступни скользили, а стрела при каждом движении дергалась. Я с такой силой стиснула зубы, что в ушах загремело громом.
Впереди мелькнуло что-то движущееся. Сидя на лошади, Знахарь молча меня рассматривал. В руке он держал лук.
– Кажется, я давно не практиковался в стрельбе, – ровным тоном заметил он.
– Ты мне только что проткнул ногу стрелой, проклятый кусок… – я со стоном прервалась, попытавшись встать. Голова кружилась.
– Если ты не хотела, чтобы на тебя охотились, нечего было бежать, словно дикий зверь. Попытаешься еще или удовольствуешься тем, что попробовала один раз? Продолжать, как мне кажется, будет больно и утомительно, но у многих людей упрямство перевешивает инстинкт самосохранения.
Я смотрела на человека, назвавшегося богом, говорившего, как напыщенный воспитатель, и не обращающего внимания на дождь, и надежда вырваться на свободу покидала меня. Теперь я могу разве что ковылять, а у этого человека еще много стрел. Он – стена, о которую я могла биться до потери сознания, бесконечное море без берегов. Тем не менее он меня не убил. Не ударил. Вообще не тронул. Он хотел, чтобы я осталась целой и невредимой, и от этого больше, чем от всего остального, меня до костей пробирал озноб.
Оставалась одна надежда – найти свежий труп, и тогда Она…
«Касс, он назвал тебя Ходячей смертью в разговоре с иеромонахом. Он знает».
Я смотрела в эти почти немигающие глаза, тускло-серые, но острые, как стекло.
«Он способен меня видеть, Касс».
«Но я не могу позволить ему просто так затащить меня обратно в карету. Я должна попытаться, должна…»
«Ты сама бралась за работу, лишь бы только добраться до Знахаря. Ты хотела освободиться. Разница только в том, что теперь я этого тоже хочу. Не заставляй меня с тобой драться».
Да уж, свобода.
«Ты действительно думаешь, что шанс есть?» – сказала я ей.
«Да. Надеюсь».
– С меня хватит, – произнесла я, заставляя себя улыбаться более вызывающе и уверенно, чем чувствовала. – Но ты прав. Оттого, что я попыталась, мне легче. – Я указала на стрелу: – Как еще я могла бы испытать подобное удовольствие?
Знахарь направил свою лошадь ко мне. Намерения были ясны, хотя, если он ждет, что я полезу на спину его лошади со связанными руками и торчащей в ноге стрелой, от меня получит только поток ругательств. Однако, вместо того чтобы приказывать лезть наверх, он убрал лук, склонился ко мне и, схватив за рубаху, поднял, как щенка. Ворот врезался в горло, рукава больно впились в подмышки, а Знахарь дал мне пару секунд повисеть и бросил перед собой. Прежде чем я успела возмутиться таким недостойным обращением, он пришпорил лошадь, и стрела начала подпрыгивать при каждом шаге.
Едва мы выехали из-под защитного покрова деревьев, как на нас опять со всей силой обрушился дождь. На дороге ожидала карета, с конских грив и опущенного капюшона возницы лилась вода. Для быков, тащивших крытую повозку вслед за каретой, ноша полегчала без тяжелого деревянного ящика, на который меня обменял иеромонах.
Вместо того чтобы вернуть меня к дверце экипажа, Знахарь направил лошадь к задней части крытой повозки.
– Кочо, – окликнул он. – Вот тебе компаньон.
Никакого ответа, лишь тяжелая барабанная дробь ливня. Если продержаться под этим дождем подольше, он, наверное, прорежет в моей плоти овраги, словно точащие камень реки.
– Кочо.
Повозка качнулась, полотняная завеса раздвинулась. Показалось лицо старика, вроде бы кисианца, его кожа напоминала старый башмак.
– Хозяин?
Знахарь снова ухватил меня за рубаху и поднял с седла. Мне хотелось пнуть его, крикнуть, показать, что я ему не ребенок и не собака. Но прежде чем я успела придумать что-нибудь умное, он уже меня кинул, втолкнув в провал между шторками, и я вскрикнула, шлепнувшись на дощатый пол. Деревянный конец стрелы обломился, острие еще глубже вонзилось в ногу. Свет и тени слились, и я судорожно втянула воздух.
Телега со скрежетом покатилась вперед, шелест бумаги перемешался со стуком дождя.
– Вот проклятый дождь, – проворчал старик. – А теперь еще ты, натащила воды и крови.
– Я не собиралась сюда все это тащить, – огрызнулась я, когда боль притихла настолько, что я смогла говорить. – Отпусти меня, и я уйду. Заберу с собой и лужи воды, и кровь.
– Я тебя не держу.
Я приподнялась на локтях. Он сидел за маленьким столиком с той стороны, где возница. Перед ним громоздилась куча бумаг. Сверху на крюке качался фонарь, прицепленный к каркасу повозки. И ничто – совершенно ничто – не стояло между мной и свободой. Когда телега кренилась, шторки раскачивались, позволяя мельком видеть в бледном свете луны остающуюся позади дорогу.
– У тебя здесь тоже припрятан лук?
– Нет, – сказал старик. – Никогда особенно не умел обращаться с такими штуками.
Он перекладывал свои свитки и бумаги подальше от меня и от моих луж и не поднимал взгляд.
– Тогда что ты будешь делать, если я попробую убежать? – спросила я. – Просто звать того богочеловека?
– Я бы мог, но мне незачем себя утруждать. Он и так тебя слышит. Проклятье, куда же я положил Боэзия?
– Слышит? Сквозь такой дождь?
– Ты сама попробуй, если не веришь.
Я надолго засмотрелась на льющийся дождь через щель между шторками. Разумеется, он меня не услышит, что бы ни говорил старик. Если вывалиться на дорогу и найти канаву, где спрятаться, то мне даже и бежать не придется.
– Слушай, – прервал мои мысли старик. – Собралась бежать, так беги. Нечего раздумывать попусту, только раздражаешь своим шумом.
– Тогда помоги мне сбежать.
– Нет.
– Почему? Я могу прикончить тебя одним пинком.
– Какой ногой? Где стрела или той, что без?
Он закончил складывать свои свитки, взял перо, чистый лист и начал царапать что-то на кисианском. Говорим мы с ними на одном языке, но я не понимала ни единого знака их письменности.
Я опять перевела взгляд на дыру.
«Мы застряли здесь, Касс. Смирись. Может, это и к лучшему».
– Вот, послушай свою подругу, – сказал старик. – Она умнее тебя.
– Что ты сказал?
– Я сказал, что твоя компаньонка умнее тебя. Если б ты ее больше слушала, может, и не валялась бы вся в крови рядом с моими бумагами.
– Что за компаньонка?
Продолжая писать, он свободной рукой постучал по своей голове.
Я напряглась как натянутая тетива лука.
– Откуда ты знаешь?
Старик протянул руку, из короткого рукава выглянуло запястье. В тусклом свете фонаря я увидела красноватый знак – изгибавшаяся змеей линия.
– Ты обжегся чем-то железным?
– Нет, я с этим родился.
– А что это?
– Если не знаешь, тебя ждет сюрприз.
Императрица Хана заставила меня показать запястье там, в Кое, и была удивлена, увидев, что оно чистое. Капитан Энеас тоже.
Старик снова положил руку на колени. Он, как и хозяин, заставлял меня безотчетно чувствовать себя в невыгодном положении, и не только из-за поврежденной ноги. Он знал что-то неизвестное мне, а его скучающий высокомерный тон раздражал так же, как и хозяйский.
– Почему тогда ты торчишь здесь, а не едешь в теплой сухой карете? – спросила я.
– Торчу здесь? – Он впервые оторвал взгляд от бумаг. – Я решил ехать здесь, чтобы не оставаться с тобой. А потом ты вылезла и вся промокла в воде и моче, а здоровье молодой госпожи, разумеется, куда важнее моего. Хозяин не мог допустить, чтобы она вымокла, простыла и умерла, потому-то старому Кочо и приходится иметь дело с тобой. И подумать только, я едва не остался дома. Я уже становлюсь совсем старым, слишком дряхлым, чтобы разбираться с подобными приобретениями, хотя прочие в большинстве не такие грязные сквернословы. И это лишний раз доказывает, что внешнее не всегда соответствует внутреннему.
Он вернулся к своим бумагам, но слова старика меня больно задели, и я в него плюнула. Целила в лицо, но старик вспыхнул гневом, когда слюна шлепнулась на его бумагу. Я осталась вполне довольной. Не сказав ни слова, Кочо взял страницу за угол, поднял и уронил в лужу у моих ног. Дождевая вода поглотила ее, а старик обмакнул перо в чернила и начал новый лист.
«Касс, нам нужны не новые враги, а союзники».
Губы Кочо изогнулись в ухмылке, и он снова постучал рукой по голове.
«Если не можешь быть вежливой, дай мне с ним поговорить. Обещаю, что верну тебе тело, когда закончу. А ты отдохнешь от боли».
«Нет».
Я слишком хорошо помнила, каково это – быть пассажиром в собственной шкуре, и не спешила заново пережить тот опыт. Поэтому, пока Она не начала спорить, требовать или пытаться взять контроль силой, я откашлялась и извлекла из глубин личину, которой уже много недель не пользовалась – Кассандру Мариус, лучшую шлюху Женавы. Проще быть вежливой и почтительной, когда знаешь, что это игра.
– И куда же мы направляемся? – спросила я.
Уголки губ Кочо понимающе дернулись, и мне это не понравилось.
– Домой.
– А где дом? Твой хозяин, похоже, богат.
Кочо громко усмехнулся в ответ.
– И да и нет. Он ни в чем не нуждается, но это не то, что ты подразумеваешь под словом «богатый». А когда живешь в этом мире так долго, как я, понимаешь, насколько никчемны и глупы и почести, и золото. Вместо этого начинаешь мерить богатство мудростью и уважением.
Это звучало как цитата из священной книги, и потому я не стала спорить, просто сказала:
– Значит, дом не шикарный дворец. Только это не ответ на вопрос.
– Не ответ.
– И ты так и не скажешь, куда мы едем?
– Нет. Мы держим это в секрете. Слишком много людей не любят хозяина.
– Представить не могу почему.
Эта колкость пробила брешь в моем наигранном обаянии. Кочо искоса взглянул на меня.
– Он не Знахарь. Люди любят объяснять то, чего не понимают, страшными сказками.
– Он всадил в меня стрелу.
– Он же ее и вытащит. И зашьет тебя так, что даже шрам вряд ли останется – если мой хозяин и разбирается в чем-то, так это в телах. Не трогай стрелу, он все поправит, когда мы остановимся.
– А до тех пор я должна сидеть здесь и истекать кровью?
Кочо вздохнул.
– Не истечешь, если будешь сидеть смирно.
– Кто знает.
– Точно не истечешь.
– А ты разве лекарь?
– Нет. Но хозяину ты нужна, а ему нравится, когда подопытные здоровы. Так что он уже поправил бы все, если б думал, что тебе угрожает кровотечение.
Подопытные. Это мне не понравилось, и мой взгляд опять обратился к щели в задней части повозки.
«Не глупи. Сбежать не получится. И вообще, нам ведь нужен этот человек. Разве мы об этом не договаривались?»
«Нет тут никаких «мы», – огрызнулась я внутри собственной головы, содрогаясь в безмолвной ярости. – Это все твои попытки завладеть моим телом, вот что прежде всего привело нас сюда. И кто знает, что он на самом деле собирается с нами сделать».
«Все лучше, чем навечно застрять в твоей голове».
Я угрюмо глядела на скользящий по холщовой завесе свет качающегося фонаря. Это все из-за иеромонаха. Он вошел в мою жизнь, предложил мне спасение всего за одно убийство. Закончив работу, я должна была стать свободной от Нее и достаточно обеспеченной, чтобы отойти от дел. А вместо этого валяюсь раненая в телеге, все сильнее воняющей мочой. И со мной не только вечная компаньонка, но еще и ворчливый старик. В довершение всего, мы едем в никуда с богочеловеком и бессловесной сукой и нас будут колоть и резать, чтобы выяснить, как это работает, наверняка до моей смерти. По крайней мере, пока я сама не захочу умереть.
«Когда ты впадаешь в такое плаксивое настроение, то становишься ужасно тупой».
«О чем это ты?» – спросила я.
«Разве ты не слышала?»
Я закатила глаза. Терпеть не могу этот ее высокомерный тон, и Она это знает.
«Что такое, интересно, я не слышала?»
«Этот Кочо, он сказал, что ты нужна хозяину».
«Как предмет изучения».
«Да. Но зачем терпеть старую шлюху, любительницу сквернословить, готовую гадить на людей и плевать в их работу, если она не нужна? Есть же тысячи других, которых Знахарь мог подобрать. Но ему нужна ты. Нужны именно мы. Это преимущество может дать нам то, что мы хотим».
Я покосилась на Кочо. Он сказал, что мы нужны Знахарю. А еще – что его хозяин не позволит мне истечь кровью.
«Ну тогда давай проверим, какое у меня преимущество», – сказала я.
Я вцепилась в обломок древка стрелы, сердце заколотилось при одной мысли о том, что я намерена сделать.
«Нет, Касс, не надо…»
– Нет!
Кочо бросил перо, а я сжала пальцы и выдрала наконечник стрелы. Плоть рвалась, я, казалось, слышала этот звук; раздираемые кожу и мышцы затопило болью. Все вокруг завертелось, вспышки света перед глазами сменила расползающаяся темнота. Но я, опустив голову, боролась за то, чтобы остаться в сознании, сожаление горькой желчью подступало к горлу.
– Идиотка! – рявкнул Кочо сквозь шипение ругани, вытекавшей из моего рта, как из дырявых мехов. – Хозяин! Хозяин!
Голова кружилась, по рукам лилась кровь, но мне удалось рассмеяться.
– Полагаю, я все же важна.

Глава 4
Мико 

Я прижимала к себе Хацукой, как младенца, оберегая лук от дождя, который безжалостно молотил, сдирая кожу. Высокий полог деревьев лишь собирал капли, они становились только тяжелее и с еще большей силой падали на наши и так вымокшие головы.
Примостившийся на соседней ветке генерал Китадо опустил плечи, напоминая мокрого черного дрозда.
– Непохоже, чтобы они оставили кого-то в городе, ваше величество, – сказал он, повысив голос в попытке перекричать дождь. Тот грохотал по листьям барабанной дробью. – Кажется, они решили не разделяться.
Он хмуро всматривался в прореху между деревьями – на дороге показался предводитель левантийцев, дистанция скрадывала его гигантский рост. Он нацепил боевой плащ императора Кина. Я сжала пальцы. Мне хотелось пустить стрелу ему в глаз, а потом выдернуть ее из трупа.
– Осторожней, ваше величество, – предупредил генерал Китадо, когда я переместилась на ветке. – Если убьете его сейчас, то императрицы Мико не станет, и некому будет сражаться за Кисию.
– Знаю. Но это не значит, что мне этого не хочется.
– Отсюда это все равно почти невозможно.
Я улыбнулась.
– Точно.
По меньшей мере пятьдесят шагов сквозь танец листьев под дождем и движущаяся цель. Это поколебало мою решимость, но я лишь крепче сжала Хацукой и задумалась, как бы поступил на моем месте отец.
Когда листва в очередной раз закрыла левантийца из вида, я немного расслабилась. У меня не хватило бы стрел, чтобы убить всех, но если бы моя жизнь не была так ценна для империи, то я с радостью уничтожила бы перед смертью как можно больше гнусных захватчиков. Однако моя жизнь много значила. Моя жизнь, имя и лицо. Я была последней из рода Отако, и Кисия нуждалась во мне. Живой.
Сквозь прореху в листве стали видны другие левантийцы. Еще несколько человек щеголяли в отяжелевших от дождя алых плащах, а остальные выглядели так же, как во время сражения, только мокрые и грязные. Волы, которых левантийцы явно не привели с собой, тянули телеги с накрытой поклажей. И еще в караване были паланкины. Из-под полога мелькали алые и золотые шелка, а носильщики были в тяжелых дождевиках с вышитыми золотыми драконами Ц’ая на спинах.
– Неужели чилтейцы совсем нас не уважают, раз отдают все это в качестве военных трофеев? – прошипела я, указав на разодетых в шелка левантийцев.
– Не могу знать, ваше величество, но выглядит именно так.
– Почему они уходят? Их что, отпустили со службы?
Генерал Китадо поерзал. От этого ветка задрожала, но под дождем звук все равно невозможно было услышать.
– Возможно, они уходят, потому что чилтейцы мало им заплатили. Или потому что дождь вредит их лошадям. Лучше забрать награбленное и уйти.
– Наемники, – выплюнула я. – Не имеют представления о чести и верности.
– Пусть уж лучше уходят. С чилтейцами мы драться умеем.
Я ворчливо согласилась, и некоторое время мы наблюдали за караваном молча. Гроза отгремела еще ночью, но ливень и не думал прекращаться. Я часто наблюдала, как подобные бури обрушивали свою ярость на дворец, и, хотя страшилась изоляции, которую они приносили, они никогда не доставляли неудобств. Генерал Рёдзи по моей просьбе ставил мишень для стрельбы из лука в помещении, а если мне хотелось покататься верхом, я могла дождаться кратких перерывов в дожде. Теперь же я оказалась во власти стихии, без укрытия, даже без дождевика, без тепла и пищи – у меня были только меч, и лук, и стоическое общество генерала Китадо.
– Так, значит, чилтейцы захватили Мейлян, – сказала я, когда орда левантийцев прошла мимо. – И даже без левантийцев в их руках огромный кусок империи. Нам нужен план. И союзники.
– Министр Мансин говорил, что я должен отвезти вас на юг, ваше величество. Или в Сян.
Я покусала губу и уставилась в пространство.
– Куда именно на юг? К кому? Как мы можем быть уверены, что эти люди не поклялись в верности Дзаю?
– Значит, в Сян.
Светлейшего Бахайна ждали в Рисяне. Надеялись, что он успеет в Мейлян. А он так и не появился. На смертном одре Кин говорил, что светлейший Бахайн был верным министром, прежде чем стал герцогом Сяна. «Нужно напомнить ему об этом. Ты должна помочь ему и его сыну об этом вспомнить».
Я все жевала губу, потягивая потрескавшуюся кожу.
– Возможно.
Эдо всегда делился новостями из дома в тех редких случаях, когда ему писал отец, и ни один человек, знающий, как светлейший Бахайн относится к чилтейцам и пиратам, в особенности к чилтейским пиратам, никогда не поверит, что он мог заключить союз с чилтейцами. Но почему же он не пришел нам на подмогу? Почему Эдо так и не ответил на письмо?
– В любом случае нужно принять решение, – сказал Китадо. – Здесь оставаться нельзя, ваше величество. Чилтейцы уже вас ищут.
Чилтейцы не знают о туннеле, но как только тщетно перероют весь город и не найдут меня, то начнут охоту за его стенами и наверняка задумаются, как сейчас я, где я могу укрыться.
– Быть может, сейчас будет безопаснее где-нибудь затаиться, ваше величество, – сказал Китадо, не дождавшись ответа. – Куда бы мы ни поехали, на дорогах опасно.
– Тут уж ничего не поделаешь. Моя задача – защищать Кисию, а для этого я должна найти союзников.
– А моя задача – защищать вас, ваше величество, но у меня ничего не получится, если вы не будете прислушиваться к моим советам.
Он отвел взгляд. Я ведь императрица, и ему не положено смотреть мне в глаза даже в таком затруднительном положении.
– Хотелось бы мне послать вас к дьяволу со всеми вашими прекрасными советами, пусть я и знаю, что вы правы, – сказала я. – Если бы мы только могли выяснить, кто из наших генералов жив и какие батальоны уцелели. Нам нужны эти сведения, мы не можем просто торчать тут, на краю топей.
Он не ответил, позволив тяжелой дроби дождя высказаться о безнадежности нашего положения, поскольку сам генерал не мог это произнести.
Последний левантиец давно скрылся из вида, и я начала спуск с дерева. Медленно, стараясь покрепче уцепиться за скользкие ветки, пока вокруг все так же лил дождь, а капли прибивали ко лбу выбившиеся пряди и проникали за шиворот. Без обернутого в краденый плащ Хацукоя было бы легче, но я часто перекладывала его из одной руки в другую. Китадо не жаловался, хотя ему пришлось замедлить спуск, чтобы подождать меня.
Наконец мои ноги коснулись земли, и я разворошила листья, скрывающие наши припасы. У корней дерева мы оставили единственный бурдюк с водой, немного вяленого мяса, уже давно не сухого, и пару одеял, связанных в импровизированный заплечный мешок, который Китадо нес на спине. Они промокли насквозь, и меня не грела мысль о том, что придется спать под сырым одеялом и на влажных листьях вместо подушки. В прошлую ночь я почти не спала, хотя дождя не было. Китадо настоял, чтобы я отдохнула, пока он стоит на страже, но я лишь слегка вздремнула, взамен получив ноющую шею. Прошло всего три дня с тех пор, как мы улизнули из Мейляна через туннель, а я уже чувствовала себя настоящей развалиной, как будто меня держит в целости лишь потрепанная веревка.
Глухой стук возвестил о приземлении Китадо. Он поправил перевязь с мечом и собрался расправить плащ, но его рука застыла в воздухе. Мы бросили свою императорскую одежду, когда протискивались сквозь лисью нору в конце туннеля, с северного берега реки Цыцы.
– Если и остались какие-то разрозненные батальоны, то они должны быть на севере, – сказала я, пока Китадо прилаживал мокрые одеяла вместо плаща. – А чилтейцы не ждут, что мы пойдем в том направлении.
– Не ждут, потому что это слишком рискованно, ваше величество. Основные силы чилтейцев, вероятно, в Мейляне, но по дороге к границе остались небольшие полевые лагеря, так обычно поступают чилтейцы. И они не просто отправили на ваши поиски один отряд, вас ищут повсюду.
– Ладно, тогда не на север, но прятаться я не буду.
Он поморщился.
– Можно с тем же успехом пойти на восток, в Сян. Где-то там должны быть восточные батальоны.
Я глубоко вздохнула. Мне был ненавистен зуд тревоги, охватывающий меня всякий раз, когда я думала о светлейшем Бахайне. Он с радостью встретился со мной в Кое, но то было до смерти Танаки, до того, как чилтейцы перешли границу вместе со своими наемниками-варварами, прежде чем все, что я знала и за что боролась, пошло прахом. Но Китадо был прав. Батальоны все еще где-то там.
– Значит, пойдем в Сян, – сказала я. – Мы можем воспользоваться рекой?
– Слишком рискованно так высоко по течению, но восточнее Цилиня это возможно, и получится быстрее, чем пешком.
– А в Цилине мы даже можем узнать новости из Когахейры.
– Да, и если светлейший Бахайн вышел из Сяна, то наверняка двинулся в том направлении. Мангровые заросли у реки слишком густы для большого пешего войска.
Я сжала губы в мрачной улыбке.
– Я рада, что хоть в чем-то вы со мной согласились, генерал.
Он пожал плечом, не отягощенным мокрыми одеялами.
– Я могу вам и возразить иногда, ваше величество.
Он пошел впереди меня с рукой на рукояти меча и постоянно вертел головой под ливнем, не снижая бдительности. Его чуткие зрение и слух не единожды спасли нас от трясины, когда мы огибали край болот Ниви, хотя трудно сказать, могли ли бы мы встретить на этом пути хоть кого-нибудь – врагов, союзников или бандитов. Топи Ниви всегда были белым пятном на карте империи, болотистая почва и заросли отвергали все попытки что-то построить, однако рядом с ними селились те, кто по той или иной причине желал ускользнуть от внимания императора. Дожди вытеснили многих обитателей болот на возвышенности, и для нас это было еще одной причиной не задерживаться здесь надолго.
Я следовала за генералом Китадо на небольшом расстоянии, обдумывая наше положение и внимательно глядя по сторонам. Дождь затруднял обзор, скрывая пейзаж туманной завесой, а нескончаемая барабанная дробь заглушала почти все звуки. Я даже не могла толком понять, куда мы идем. Все вокруг смешалось, край топей зарос высокими корявыми деревьями, увитыми лианами, которые стелились по тропе, заставляя неосторожного путника спотыкаться. Я как раз выпутывалась из шипастых ветвей, когда заметила слева дорогу. Похоже, по ней совсем недавно проскакали левантийцы.
Я остановилась. Генерал Китадо сделал несколько шагов и обернулся, наполовину вытащив меч из ножен.
– Мы идем на юг, – сказала я. Он засунул меч обратно и почтительно поклонился. – Я думала, мы направляемся в Сян.
Он поправил одеяла на плече.
– Именно так, ваше величество, но пусть лучше нас отделяет несколько часов пути от левантийцев, которые пошли на север. Лучше пересечь дорогу Ив ближе к Цыцы, и тогда мы сможем скрытно двигаться в мангровых зарослях у реки.
– И вы не сказали мне об этом, потому что я слишком нетерпелива и проигнорировала бы ваш совет?
Генерал снова пожал одним плечом и, заметив мою кривую усмешку, тоже позволил себе улыбнуться.
– Что-то в таком духе, ваше величество.
– Ладно, пройдем на юг еще немного, но тогда хватит бояться пересечь дорогу, давайте это сделаем.
Генерал Китадо резко кивнул, безрадостно улыбнулся и снова зашагал на юг. Туннель из Мейляна вывел нас дальше на север, чем я рассчитывала. Мы отдохнули в его темноте и, прищурившись, вышли на свет нового дня – нет, нового мира. Я не могла отделаться от мысли, что все это сон, и если мы вернемся в Мейлян, то город будет жить обычной жизнью, и никаких завоевателей-чилтейцев поблизости. Но мои ладони были покрыты царапинами – я расчищала проход у выхода из туннеля, а стоило закрыть глаза, и в темноте меня обступали горожане, бормоча молитвы. Мы сражались и проиграли, но я не сдамся, даже если придется воевать в одиночестве.
Такая вероятность беспокоила меня гораздо сильнее, чем я могла признаться генералу Китадо. Принц Дзай со своими тремя батальонами и кровью истинного Ц’ая легко найдет поддержку на юге. Возможно, он уже собирается атаковать завоевателей и одерживает победу там, где я потерпела неудачу. Без союзников я ни на что не способна и ничего не достигну, лучше бы я с честью погибла, защищая свой город, чем буду бесславно угасать, беспомощная и одинокая.
Генерал Китадо остановился, прервав мои глупые мысли. Мы подошли к обочине дороги, и, судя по двойной колее, здесь часто проезжали экипажи. Колеи были немногим лучше топких глинистых луж, но свежие отпечатки копыт еще не успели расплыться.
Генерал присел и предупреждающе поднял руку, рассматривая следы.
– Две лошади, – объявил он. – Не так давно проскакали на запад.
– Две? Вы уверены?
Он кивнул.
– Одни копыта подкованы, а другие нет.
– Не подкованы? В такую-то погоду?
– Возможно, левантийская лошадь, хотя маловероятно, что они отважатся забраться в болота. Может, просто неподготовленный к сезону дождей кисианец.
Я всмотрелась в мокрый лес, но увидела только листву, стволы и бесконечный дождь, который уже превратил мою одежду в насмешку. Она прилипала к коже и душила, я так замерзла, что на мгновение мне даже захотелось все с себя снять. Я все бы отдала, чтобы очутиться в тепле и сухости, а ведь, возможно, не будь я такой решительной и честолюбивой, не следуй я своему предназначению, то сейчас жила бы себе в Чилтее, женой Лео Виллиуса. В уюте и безопасности. А Кисия осталась бы неразделенной.
– Возможно, это следы чилтейского патруля, – сказал генерал Китадо, обводя след копыта пальцем. – С другой стороны, это могут быть и кисианские разведчики. Если светлейший Бахайн знает, что вас не схватили в Мейляне, он тоже может нас искать.
– Возможно, это и пустяк, но стоит проверить, – сказала я, когда надежда на встречу с потенциальными союзниками перевесила страхи. – Их двое, и нас двое, к тому же на нашей стороне элемент неожиданности.
Он согласился, опять пожав одним плечом, и я пошла по тракту. Очень скоро из туманной завесы бури проступили контуры дома, словно притаившегося под дождем животного.

– Наверное, торговец шкурами, – предположил Китадо. – Или дровосек.
Внезапные крики вынудили нас замереть, и генерал Китадо выставил вперед руку, словно пытаясь оградить от натиска невидимых врагов.
– Беда, – сказал он, не сводя взгляда с дома. – Нужно уходить.
– Беда?
Я отвела его руку и сделала несколько шагов вперед, прищурившись на проступающие сквозь ливень тени. Еще несколько шагов, и в тумане возникли серые расплывчатые фигуры, а вместе с ними и третья – крупная беспокойная лошадь, несущая какой-то массивный груз.
Крики были неразборчивыми, я различила только панику и ускорила шаг.
– Ваше величество! – шикнул Китадо и бросился ко мне. – Это могут быть враги. Или…
– Или кисианцы, которым нужна помощь, – ответила я, вспоминая толпу людей, смотрящих на меня как на спасительницу, и я всех их подвела. – Если я не могу помочь своим подданным, то какой от меня прок?
– Ваше величество, это неразумно.
– Неразумно называть меня «ваше величество».
По мере нашего приближения серые силуэты постепенно становились более четкими. Две фигуры превратились в три, одна вытянутая рука оказалась мечом, другая – топором, а неразборчивое бормотание – мольбами на чилтейском.
– Я не собираюсь красть твое золото, приятель…
– Назад, гнусное отродье!
– Мне нужна твоя помощь, я…
– Помочь тебе, чтобы ты напал, стоит мне повернуться спиной?
Я вытащила Хацукой из-под шерстяного плаща и бросилась вперед, а Китадо раздраженно фыркнул и последовал за мной. С брызгами шлепая по лужам, я сняла налучье и положила стрелу на тетиву.
– Стоять! – выкрикнула я.
От неожиданности все замерли, взирая на меня. Перед дверью стояли два кисианца, мужчина и женщина, вооруженные топором и палкой. Их противник, как ни странно, оказался не чилтейцем, а скорее юным левантийцем, к его спине прилипли длинные черные волосы. В нескольких шагах позади него трясли гривами две беспокойные лошади. Одна – небольшая, под кисианским седлом с драконом Ц’ая, а вторая – огромная, и поперек седла лежал мешком второй мужчина.
Те трое, что находились в сознании, подняли руки, увидев мой лук, из которого я попеременно целилась в каждого из них и в конце концов остановилась на длинноволосом левантийце.
– Что здесь происходит?
– Этот варвар хотел нас ограбить…
– Нет! Я…
– Ты угрожал нам саблей!
– Только когда ты чуть не снес мне голову топором! – Юноша повернулся ко мне, сложив руки в мольбе. – Прошу вас! Я знаю, вы считаете меня врагом, но я не хочу враждовать. Моему другу нужна помощь. Он ранен. Он потерял много крови, и я боюсь, что долго он не протянет.
Не сводя глаз с левантийца, я кивнула Китадо.
– Проверьте, правду ли он говорит.
– Клянусь! Мне нужны только кров и помощь! Если вы меня отпустите, я поищу их где-нибудь еще.
– Твой друг может этого не пережить, – сказал Китадо, осматривая лежащего без сознания левантийца. – Возможно, и сейчас уже слишком поздно.
Молодой человек упал на колени, несмотря на топор, маячивший угрожающе близко. Я облизала губы. Китадо был прав, идти сюда было не только опасно, но и бесполезной тратой времени – сыграть в спасителя для пары крестьян, которым ничто не грозило от почти мертвого левантийца и его расстроенного товарища.
Я раздраженно опустила лук – только зазря его намочила. Сейчас мы могли бы уже быть на полмили ближе к реке, а оказались в полумиле дальше от дороги.
– Лучше попрощайся со своим другом и догоняй своих товарищей, – сказала я. – Мы видели их не так давно, они идут на север, к границе.
Юноша вскинул голову, на его лице застыла печаль.
– К границе?
– Ну да, этим путем покидают Кисию.
Он нахмурился, взгляд потух.
– Покидают? Они не покидают. – Его брови опустились еще сильнее. – Кто вы?
– Я могу задать тот же вопрос левантийскому наемнику, который говорит по-чилтейски.
Мой вопрос не отвлек его от темы, и он оглядел меня с головы до пят таким пристальным взглядом, на который не решился бы ни один самый смелый придворный.
– Ты сказал, что они не покидают Кисию, – вмешался генерал Китадо, отходя от раненого. – Если они не уходят, тогда как это понять? Чилтейцы дали им… дали вам новые приказы?
Молодой человек перевел взгляд с меня на Китадо и обратно, немного расслабив сжатые челюсти.
– Ну и? – спросила я, не дождавшись ответа. – Тебе задали вопрос. С твоей стороны разумнее на него ответить. Нас больше.
– Нет.
– Нет? – Я снова подняла Хацукой и натянула тетиву. – Может, все-таки попробуешь ответить?
Длинноволосый левантиец расправил плечи и уставился прямо на стрелу, словно приглашая ее проткнуть его.
– Нет, – повторил он. – Если вы хотите получить ответы, то должны мне помочь. Помогите моему другу.
Моя стрела не дрогнула, когда я посмотрела на Китадо. Тот нахмурился.
– Откуда нам знать, что твои ответы стоят потраченного времени?
– Еще как стоят. А еще больше стоят его слова. – Он указал на перекинутого через седло левантийца. Дождь стекал по его вялым пальцам и мыскам сапог. – Этот человек – Рах э’Торин, собрат по гурту Гидеона э’Торина, нового императора Кисии.
Стрела выпала из моей руки, тетива ослабла, а челюсть отвисла. Наверное, я ослышалась.
– Что?! – охнул стоящий рядом со мной Китадо.
– Так вы ему поможете?
– Помочь тебе его похоронить?
Юноша упрямо вздернул подбородок, а стоящие в двери крестьянин с женой что-то быстро зашептали. Я чувствовала на себе взгляд Китадо, но не могла повернуться, не сводя глаз с молодого левантийца и пытаясь найти в его лице хоть один намек на то, что он врет.
– Ваше ве… – Китадо откашлялся. – Как мне с ним поступить? Я могу заставить его ответить, если…
Юноша обернулся.
– Вы не сможете сделать хуже того, что со мной уже сделали, – выплюнул он. – Единственный способ получить ответы – это спасти моего друга.
Я посмотрела на раненого левантийца. Брат императора? Перемены в положении дел настолько резкие, что было жизненно важно получить объяснения, но оставаться здесь и помогать значило потерять много времени, а этого я не могла себе позволить.
Опустив Хацукой, я подозвала генерала, и он подошел ближе и наклонил ко мне голову.
– Нужно разузнать все, что получится. Боюсь, на кону стоит гораздо больше, чем мы думаем.
– Согласен, ваше величество, – пробормотал он мне на ухо. – Но я не уверен, что им можно доверять. Они же левантийцы.
Я снова посмотрела на молодого человека, который кусал губы и скрестил руки на груди. Его позабытая сабля валялась в грязи. Но дровосек и его жена все равно с опаской косились на левантийца. Впрочем, Хацукой наводил на них не меньше страха, чем варвар. За их спинами в хижине приветливо мерцал огонек, обещая убежище. Сухость. Там будет еда и циновка для сна, которая не хлюпает от воды.
– А придется, – ответила я. – Хотя вряд ли они с легкостью нас примут. Скажите этим людям, что вы дворянин, а я ваша дочь. Я боюсь сказать правду даже своим подданным.
– Как пожелаете, ваше величество.
– Договоритесь с ними о ночлеге. А я взгляну, что с раненым.
Генерал уже собирался поклониться, но вовремя остановился и ограничился кивком, а потом подошел к дровосеку, раскинув руки в приветствии. Мне не нравился пристальный взгляд этого человека, я подобрала стрелу и накинула на Хацукой шерстяной плащ.
Огромный левантийский конь отпрыгнул в сторону, когда я приблизилась к нему, но не встал на дыбы и не взбрыкнул. Я похлопала его по загривку.
– Хороший мальчик, – сказала я. – Я взгляну на твою ношу, а ты стой спокойно, хорошо?
Перекинутый через седло мужчина был больше похож на левантийца, чем его спутник, – волосы сбриты, а на затылке бледный шрам в форме лошади и луны. Правда, в отличие от второго, он был одет по-кисиански, в смесь стандартной военной формы и более изысканного облачения императорской гвардии. Ни один предмет одежды не был ему впору, и все промокло насквозь.
– Он ранен в ногу.
Я дотронулась до своего кинжала, но не вытащила его, и юный левантиец отступил, примирительно подняв руки.
– Я не хотел тебя напугать. Ты можешь ему помочь?
– Зависит оттого, в чем он нуждается, – ответила я, не сумев ответить прямо и честно. – Сначала нужно устроить его поудобнее и выяснить, в чем дело.
– Его пырнули в бедро. Думаю, он потерял много крови, но и с самого начала он был не в лучшей форме.
К счастью, Китадо присоединился к нам, и мне не пришлось отвечать.
– Они согласны впустить нас в амбар и старый дом, но сказали, что там немного течет крыша. В сарае есть дрова, а в подвале мясо. Но это все. Они добавили, что лето выдалось тяжелым. Я заплатил им сполна.
– Ничего, это нам подойдет, – сказала я. – Попросите их показать дорогу.
– Да, ваш… – И снова генерал Китадо осекся, закашлялся и ушел разбираться с гостеприимными хозяевами.
Усадьба дровосека состояла из нескольких приземистых домишек и навесов, двор был усеян щепками и стружкой. Под группой деревьев топталась пара буйволов, а ближе к дому в загонах находились две свиньи и неряшливые куры, дождь частично попадал на них, даже несмотря на скошенную крышу. С другой стороны двора стояли амбар и второй дом, предоставленные стихии.
– Сюда, – сказал дровосек, натягивая капюшон, и побежал дальше. Он уважительно кивнул мне, но подозрительно покосился на левантийца, ведущего следом за нами обеих лошадей. Мы быстро пересекли двор и оказались у самого дальнего дома.
– А вон там – амбар, – указал дровосек на соседнее строение. – Зимой мы потеряли лошадь, но ваши будут там в сухости. А здесь, – он распахнул тонкую деревянную дверь, которая возмущенно заскрипела в ответ, – наш старый дом. Им не пользовались со дня смерти моей матушки, но он в вашем распоряжении.
Я вошла первой, нырнув под рукой дровосека. Дом был сырой и маленький, всего пара комнат, меньшая была отделена от большей поеденной молью занавеской. Но, не считая пары капель с крыши, там было сухо, а очаг выглядел крепким и надежным, что неудивительно в доме дровосека.
– Я пришлю жену с едой и одеялами, господин, – сказал дровосек генералу Китадо, когда тот подошел ближе. – Можете принести дров из сарая и пользуйтесь всем, что найдете во дворе. В буфете еще сохранилась кое-какая матушкина посуда. А я принесу… лопаты и… ну, на всякий случай, если он… сами понимаете.
Он осекся, когда по лестнице поднялся молодой левантиец.
– Спасибо, – сказал генерал Китадо. – Ваша щедрость будет вознаграждена.
Лицо лесоруба под капюшоном стало пунцовым.
– Всего лишь старое доброе гостеприимство, господин, – сказал он и вышел, что-то неразборчиво бормоча себе под нос.
Мы остались в сомнительном уюте домишка.
– Ладно, – сказала я, когда он удалился. – Принесите раненого левантийца и положите его на пол, чтобы я осмотрела его раны, а потом вы, Китадо, пойдете за дровами, а ты… – я посмотрела на длинноволосого левантийца, – отведи лошадей в амбар и позаботься о них.
Молодой человек поколебался, не понимая, стоит ли спорить, но Китадо прошел мимо него со словами «Давай, парень», и левантиец последовал за старым воякой.
Я обследовала дом и выяснила, что в нем мало полезного. В отделенной занавеской комнатушке была лишь одна скатанная циновка для сна и проеденный жучком низкий старый столик. Маленькое гнездо из сена в углу подтвердило мои подозрения о мышах, но я даже не поежилась – на это просто не было времени. Топот и сопение из главной комнаты возвестили о возвращении Китадо и молодого левантийца, несущего своего раненого друга. Как бы ни был силен Китадо, раненый был таким высоким и мускулистым, что у лестницы генерал с юным левантийцем сдались, положили свою ношу и потащили его волоком. Когда раненый наконец оказался на полу в доме, оба вздохнули с облегчением.
– Дрова, лошади. Ступайте, – велела я. – Я им займусь.
Молодой человек бросил на меня недоуменный взгляд, но вышел обратно под дождь. Несмотря на уверенность, которую я вложила в слова, мне не сразу удалось заставить себя осмотреть раны левантийца. Я пошарила в буфете и единственном сундуке и вытащила все, что могло пригодиться. Я подставила по горшку под каждой протечкой и бросила на пол пыльное одеяло, до последнего надеясь, что когда я наконец обернусь, левантиец уже умрет. Будет выглядеть так, как будто мы попытались, юноша расскажет все, что требуется, и мы продолжим путь.
Прежде чем вернулись генерал Китадо и молодой левантиец, пришла жена лесоруба с одеялами и припасами, завернутыми в мокрый дождевик, который она повесила на крючок у открытой двери.
– Спасибо, – сказала я, но она лишь поклонилась – один раз, второй и третий, пятясь к двери, но так и не произнесла ни слова.
Одеяла, старые платья, небольшой швейный набор, травы, чай, еда, даже несколько изумительно сухих палочек с благовониями и потрепанный свиток с молитвами богине Ци. Похоже, она тоже не сильно надеялась на успех.
Левантиец застонал. Тогда я подошла к нему – лежащему на полу окровавленному и вымокшему месиву вместо человека, его на удивление тонкие черты лица исказились в мучительной гримасе боли. Он не умер, хотя так было бы гораздо проще для всех нас. Пусть бы он сдался и отправился на свободу загробной жизни, если левантийцы в нее верили. Но нет, он боролся, и это как минимум вызывало уважение.
Дождь омыл его рану, лишь ткань вокруг была пропитана кровью. Над раной нога была крепко перетянута алым поясом-оби, остановившим кровопотерю, и на шелке вставал на дыбы дракон Ц’ая. Рах э’Торин, брат по гурту Гидеона э’Торина, нового императора Кисии.
Я разорвала ткань, чтобы лучше рассмотреть рану. Кто-то проткнул его бедро чем-то тонким и острым вроде шампура, и рана была чистой, но от нее шел длинный и неглубокий порез. Видимо, левантиец потерял много крови, однако сама по себе рана не могла стать причиной такой слабости, почти на грани смерти.
Когда вернулся Китадо с вязанкой дров, я глубоко вздохнула.
– Как только разведете огонь, поищите вина для раны, – сказала я.
– Вина? – удивился молодой левантиец, стоящий в дверях. – Нужна теплая соленая вода. И тряпки. Разведите огонь и согрейте воду. Здесь есть иголки и кишки?
– Кишки?
– Чтобы зашить рану, – ответил он, нетерпеливо шагнул в комнату и уставился на кучку припасов, которые принесла жена дровосека. Он взял оттуда набор для шитья. – Хм, хорошо хоть есть игла, эта нитка сойдет. Кто-нибудь из вас умеет шить? Я… – Он отвернулся. – Я еще не научился.
Китадо что-то проворчал, явно пытаясь найти отговорку, и я выхватила швейный набор из рук юного левантийца.
– Дай сюда. Я этим займусь. – Я раздраженно выдохнула. – Кто бы мог подумать, что однажды я пожалею о своей невнимательности на уроках шитья госпожи Йи.

Глава 5
Рах 

Гидеон протянул мне миску, ее содержимое скрывала тень. Что-то было не так, я не мог уловить, что именно, но его лицо, тело и одежда больше не сочетались.
– Хорошо, что ты вернулся.
И голос у него был слишком громкий, но мои мысли кричали громче.
– Да, я рад вернуться, – сказал я, слова казались шепотом по сравнению с ревом в голове. – Я скучал по тебе. Скучал по этому, – я указал на гурт, собравшийся на вечернюю трапезу.
– Скучал так сильно, что хотел уйти и быть сам по себе?
Его взгляд был проницательным, но мягким. Всегда мягким.
– Нет, я просто…
– Полагаю, снова привыкать трудно. Хочешь поговорить об этом?
Я закрыл глаза, чтобы не пролить нежеланных слез. Кто я такой, чтобы он так заботился обо мне? Каких бы ребяческих обещаний он ни давал моей матери, сейчас он был Клинком, а я – даже не седельный мальчишка, всего лишь жалкий неудачник в глазах многих. Мальчишка, которому никогда не стать заклинателем лошадей, позор рода Торин.
Мне на плечи легла его тяжелая рука, он был рядом – теплый, сильный, пахнущий соленой водой.
– Я знаю, о чем ты думаешь, Рах, и ты не такой. Ты не обуза и не неудачник. Тебе нечего стыдиться. Путь заклинателя лошадей труден. Не каждый может его пройти. Ты сделал все, что мог.
– Нет.
– В каком смысле?
Он не отошел и не убрал руку, и, не успев толком подумать, я уже изливал свою правду в созданное им безопасное пространство. Я рассказал ему о наставлениях, правилах и ожиданиях, о беспрекословном послушании, притворстве и бесконечной сокрушающей тишине. Я должен был гордиться возможностью послужить своему народу, принести славу своему гурту, но каждый день терял частичку себя и каждый день мечтал стать свободным, бросить все и сбежать, какой бы позор и груз ни навлекло это на мою душу. И однажды я так и сделал. Все решили, что меня отослали обратно за то, что я не справился, но я просто сбежал. Ушел, не оглядываясь.
И теперь стыд оттого, как сильно я подвел себя, свой гурт и свой народ, давил на меня как гора.
Когда я закончил, Гидеон сомкнул руки и держал меня, пока я плакал, положив голову мне на плечо. Он не сбежал от такого груза, в отличие от меня, ни тогда, ни позже. Никогда.
Песню, которую он тихонько напевал мне на ухо, нарушил треск. Он становился все громче, поглотив сначала голос Гидеона, а затем и его самого, оставив лишь его тепло и память о его прикосновении.
По телу кулаками ударила боль. Мелькнул и пропал запах мокрой шкуры Дзиньзо, а стук дождя был бесконечен. К знакомому голосу где-то над головой присоединились другие. Комната кружилась. Плоть пронзила острая боль, и я вскрикнул, звук был такой же живой, как бренчание мертвых костей.
Голос что-то выкрикнул, но я не понимал слов. Пол под моей головой затрясся от шагов, и появилось лицо. Знакомое лицо, которому принадлежал знакомый голос.
– Тор?
Я прервал его имя вскриком, когда пронзительная боль вернулась, заставив меня дернуться.
Снова непонятные слова, быстрые и злые, и лишь рука Тора удержала меня от попытки встать.
– Не двигайся, – сказал он. – Девчонка тебя зашивает.
– Девчонка? – прохрипел я и облизал пересохшие губы, глядя ему в глаза и пытаясь хоть что-то понять. – Зачем?
Тор огляделся. Я видел только его лицо.
– Сетт распорол тебе ногу пробойником, – сказал он, понизив голос до уровня шипения гаснущих углей. – Ты что, не помнишь?
Его слова разорвали темноту, как завесу, открыв мне комнату. Маленькую комнату, освещенную дымящимся очагом и свечами. Слабый свет сочился в открытую дверь, за которой водопадом хлестал дождь. Капли воды с протекающей крыши стекали в горшки, от влажности было трудно дышать. У огня сушилась одежда. Одеяло под моей головой пахло плесенью. Все пространство вокруг заполняли связки сушеных трав, миски, иглы и нитки. И девчонка. Нет, слишком высокая и хорошо сложенная для девчонки, скорее молодая женщина, ровесница Тора. Она склонилась над работой, из пучка на затылке выбилось несколько мокрых темных прядей. Остановившись с иглой и ниткой в руке, она посмотрела на Тора и что-то сказала на кисианском.
– Что она говорит? – просипел я.
– Хочет знать, можно ли продолжать шить или ты свалишься в обморок прямо на нее.
Я встретился с ее острым, оценивающим взглядом. Ни жалости, ни извинений. Жесткость ее лица лишь усиливалась нетерпением.
– Скажи, пусть продолжает, – сказал я, ненавидя свое сухое карканье. – Левантийцы терпеливы.
Тор повторил мои слова, и верхняя губа женщины скептически изогнулась. Но все же она обратила взгляд ясных глаз к работе и снова воткнула иглу мне в ногу. Я заскрипел зубами, сжав кулаки, и уставился на отблески света на потолке. Ощущения не были для меня новыми, но Йитти всегда облегчал их болтовней, старыми историями, едой, выпивкой и хорошей компанией.
Тор присел рядом со мной как зверь, готовый к бегству.
– Прости, что пришлось принять помощь этих людей, – сказал он. – У меня не было выбора.
– Кто они?
Я не повернул головы, чтобы снова посмотреть на нее, но видел молодую кисианку боковым зрением. А шаги позади меня означали, что в комнате есть как минимум еще один человек, а может, и больше.
– Они были одеты как солдаты, – ответил Тор, опасливо покосившись на женщину. – И хорошо вооружены, но не думаю, что они те, за кого себя выдают. Крестьяне, хозяева дома, много им кланялись, так что, возможно, этот человек какой-то вельможа.
Я вздрогнул от мерзкого ощущения, когда нить стянула кожу.
– А где мы? – спросил я, стараясь отвлечься от боли в ноге, как будто врезающейся в кость.
– Не знаю, – скривился Тор. – Я нашел тебя у дороги и был уверен, что Сетт отправит за мной Клинков, поэтому просто скакал вперед. – Он выдавил неуверенный смешок. – Проклятье, эти кисианские кони – просто неразумные твари.
– А Дзиньзо?
– В сарае. С ним все в порядке. Я даже вычистил его и дал сухого сена.
Другие вопросы застряли у меня в глотке, я не мог выговорить их, поскольку боялся ответов. Опустилась напряженная, хрупкая тишина. Лишь ритмичные уколы иглы нарушали нить моих размышлений, принося облегчение, хотя из-за них в животе все сжималось.
Позади меня раздался низкий голос. Снова кисианский. Молодая женщина ответила, не поднимая глаз. Тор переводил взгляд с одного из них на другого, слушая разговор, затем, увидев озадаченность на моем лице, сказал:
– Они говорят о тебе. Она считает, что ты можешь все-таки выжить, а он предостерегает от излишнего оптимизма. Говорит, такие раны могут загноиться.
Женщина завершила разговор, пожав плечами, и Тор перевел ее последние слова только после моего напоминания.
– Она говорит, что тогда это будет еще более пустая трата ниток, чем… не уверен, что правильно понял слово, нас не учили ничему такому, но, кажется, она говорит о… – он сделал неопределенный жест, будто шьет, – о подушках? О картинах, вышитых на подушках. Вроде наших вышитых попон.
Все молчали, пока она не затянула нитку в последний раз и перекусила ее.
– Можешь сесть? – перевел Тор, когда она впервые заговорила со мной. Молодая женщина поджала губы в ожидании ответа, и мне никогда так не хотелось знать их язык, как перед лицом такой нетерпеливости. – Она говорит, что так будет легче перевязать рану. И здесь есть вода. И мясо. И рис, если ты готов поесть.
Тор предложил мне руку, но я отказался. Я сел, опираясь на дрожащие руки, и комната снова закружилась. Девушка быстро убрала что-то, что я едва не перевернул, но ничего не сказала, только цокнула языком. Ее спутник, кисианец средних лет с покрытым шрамами ничего не выражающим лицом, передал ей пучок длинных льняных лоскутков, только что оторванных, если судить по неровным краям. Он заметил мой вопросительный взгляд, но тоже ничего не сказал и вскоре вернулся к своим делам у огня.
– Это кисианцы, – сказал я, наконец решившись высказать то, что так меня беспокоило. – Мы убивали, жгли и завоевывали их земли, захватили их столицу. Зачем они нам помогают?
Тор протянул мне глиняную кружку, расписанную мелкими цветами. Я отхлебнул, боясь раздавить ее – руки внезапно показались слишком большими.
Мальчишка не ответил.
Положив мою ногу себе на колени, как на табурет, кисианка начала бинтовать рану. Любопытство взяло надо мной верх, и я посмотрел на ногу, пока девушка не успела ее прикрыть. Йитти был хорош, но она сделала в два раза больше крошечных стежков и оставила рану более чистой. Теми же проворными руками она вскоре плотно ее забинтовала.
Я посмотрел на Тора.
– Так зачем?
– Они хотят знать, что произошло. В городе. Они думают, что мы наемники. Я обещал рассказать, если они тебе помогут. Мне показалось, что это невысокая цена.
Настал мой черед не отвечать. Все тело болело, хотелось спать, но во второй раз за несколько дней в животе бурлил тошнотворный голод. На этот раз я не спешил с едой, зная, что станет плохо, если буду есть быстрее. А хуже нетерпения этой женщины могло бы стать только ее отвращение.
Покончив со своей работой, она исчезла в другой, отделенной занавеской комнате. Сквозь потрескивание огня и стук дождя я слышал, как она там движется.
Пока я ел, Тор болтал.
– …и повсюду кровь, я правда не думал, что ты выживешь, – говорил он, когда я снова обратил на него внимание. – Решил, что ты упал с седла и разбил голову, потому что ты был такой медлительный и вялый, но, наверное, это из-за голода, пока ты сидел под замком, и всего этого, ну… Но мы тебя выходим. Скоро снова сядешь в седло.
Он на секунду остановился, но, откинув со лба длинные волосы, продолжил:
– Жаль, я не знал, что он собирается сделать. Сетт. Я бы мог остановить его.
От смеха у меня изо рта разлетелся рис.
– Остановить его? Каким это образом?
– Пригрозил бы уйти. Я ему нужен. Не знаю, как он выкрутится теперь, когда некому для него переводить. – Тор издал короткий удовлетворенный смешок. – Я так и так собирался уйти, но рад, что подождал.
– Как и я.
Раненый и изголодавшийся, я бы непременно умер, если бы он не догнал меня, а может, меня убили бы собственные Клинки, если бы я упал в пределах видимости с городских стен.
При воспоминании о цепи факелов на стене рис во рту превратился в клей, и я отставил миску. В тишине плеск падавших с протекающей крыши капель казался оглушающе громким.
– Тебе повезло, что не убился, когда упал, – сказал Тор после короткой паузы, но его слова ничего не значили по сравнению с мыслью о том, что мои Клинки обратились против меня. Как сильно я их подвел.
Ты не обуза и не неудачник. Тебе нечего стыдиться. 
Закрывая глаза, я мог ощутить тяжесть его руки на плечах. 
– Прости, что мы здесь застряли, – продолжил Тор. – Я слышал разговоры, что группа левантийцев ушла от Гидеона после взятия города и встала лагерем где-то в этом районе. Я пытался найти их, но побоялся, что ты долго не протянешь, если не найду помощь.
Он нахмурился.
– Лучше бы я их нашел.
Похоже, неудача грызла его душу, и, вспомнив Гидеона, я собрал все силы и слабо улыбнулся.
– Ты сделал для меня все, что мог, никто не сумел бы сделать больше. Спасибо тебе.
По сравнению с тем, что дал мне Гидеон, просто находясь рядом в тот первый вечер после моего возвращения в гурт, это было ничто, но сейчас это было все, что у меня есть, и лицо Тора просветлело.
– Ну, мы можем их разыскать, когда ты…
Он остановился, когда молодая женщина отодвинула занавеси. Она переоделась из мокрых доспехов в простое платье, линялое и поношенное, но держалась с такой яростной гордостью, что никто не посмел бы плохо о ней подумать. Не глядя на нас, она подошла к огню и встала рядом со своим спутником. Они были одного роста, оба сложены как воины, несмотря на сомнения Тора. У девушки даже был лук, на который она указывала при разговоре, время от времени поглядывая на Тора.
Ее спутник что-то ответил, также взглянув на Тора, а я, хотя и мог попросить его перевести, разглядывал огромный черный лук. Я уже его видел.
– Когда сможешь сидеть в седле, мы найдем лагерь, – продолжил Тор, понизив голос. – А потом отправимся домой.
Домой. Без моих Клинков мне незачем было тут оставаться, но при мысли об отъезде меня пробирал необъяснимый холодок.
Приближение кисианки избавило меня от необходимости отвечать. Она обратилась к Тору в приказном тоне, и на его лице появилась тень раздражения. Я услышал свое имя. Имя Гидеона. Вопрос. Увидел мольбу в ее взгляде, которой не было в голосе. К ней присоединился ее спутник, встал на шаг позади и сбоку. Защитник. Отвечая, Тор неодобрительно разглядывал его и лук девушки.
Его ответ им не понравился. На меня снова указывали жестами, бросали взгляды, больше как на предмет, чем на человека, и я никогда так не жалел о том, что ничего не понимаю.
– Что она хочет? – спросил я.
Тор прервался.
– Хочет знать, что случилось в Мейляне.
– Так расскажи ей.
– Но мы пока не можем уйти. А как только они получат, что им нужно, то заберут наших лошадей и убьют нас, если мы попытаемся помешать.
Кисианка переводила взгляд с меня на Тора и снова нахмурилась, когда я сказал:
– Спроси, таков ли их план.
– Они станут все отрицать.
– Просто спроси.
Тор повиновался, и, пока он говорил, я наблюдал за лицом девушки. Ее глаза округлились и тут же сузились, морщины вокруг губ стали глубже. Ответ ее был коротким, держалась она прямо, вцепившись руками в лук.
– Говорит, что они нас не убьют. Говорит, мы можем ей доверять, потому что кисианцы живут и умирают с честью, хотя не всем варварам-наемникам дано это понять.
Неожиданно вырвавшийся у меня смех сотряс все тело, пронзив болью места, о существовании которых я и не подозревал. Пока я безумно хихикал, девушка нахмурилась еще сильнее и что-то коротко спросила у Тора.
Прежде чем он успел перевести, я сказал:
– Передай ей, что ни одной разодетой в шелка горожанке не дано понять, почему я смеюсь. Но я верю, что они не хотят причинить нам вреда. Расскажи им, что произошло.
Тору так понравилось переводить первую часть, что он не стал возражать против второй. Девушка выглядела так, будто хотела воткнуть стрелу мне в глаз, но вместо этого засы́пала Тора вопросами. Я мог только предполагать, о чем она спрашивала, слушать упоминания города, Гидеона, чилтейских командиров, моего собственного имени и моих товарищей. И Лео. Я заново проживал рассказ Тора. Трупы на улицах. Кровь. Гидеон на троне, изувеченное тело Лео на полу. И только я отказался поклониться. Встать на колени. Принять то, какими мы стали. Предателями. Убийцами. Завоевателями.
Это был ее город. Чем дольше я смотрел, тем больше в этом убеждался. Она не просто девушка, лишенная дома, она императрица, лишенная империи. Лук. Уверенность. Человек, стоявший позади нее так же, как ее стража на поле боя. Ей требовались только сверкающие доспехи, чтобы снова стать золотым драконом, стать императрицей Мико Ц’ай. И каждое слово Тора, каждая деталь его рассказа были тычком в открытую рану. Но она все равно стояла, гордая и полная решимости не сломаться.
Тор, похоже, ничего не понял. Для человека, знающего правду, он не выказывал ни должного почтения, ни враждебности. Со времен Рисяна он изменился, в глазах засветился огонек.
Когда наконец вопросы у императрицы закончились, она повернулась к своему спутнику. Они не произнесли ни слова, но во взглядах таилось столько боли, что мне захотелось повернуть время вспять. Это не наша земля. Не наш дом. У нас нет права на ее души.
Молчание затянулось, затем императрица снова исчезла за занавесью, а ее спутник принялся яростно ворошить огонь, рассыпая искры. Он подбросил новое полено и задал Тору какой-то короткий вопрос, на что тот покачал головой. Будучи уверен, что Тор вот-вот снова заведет разговор о возвращении домой, я отставил в сторону кружку с водой и опробовал ногу. Она болела, кожа натягивалась при каждом движении. Я стиснул зубы. Движение – это свобода, и, как говорил гуртовщик Сассанджи, только свободные могут быть мудрыми.
На лестнице загрохотали шаги, и мы трое напряглись, не сводя глаз с двери. Вошел кисианец в плаще и с каким-то ящиком в руках, Тор и спутник императрицы расслабились. Обменявшись с ними парой слов, человек поклонился и вышел.
– Кто это был? – спросил я.
– Хозяин дома. Они называют его дровосеком.
– Дровосеком?
– Видимо, это его работа. Рубить дрова.
– Для костров? Но…
Я хотел спросить зачем, но вспомнил, что кисианским городам, где нельзя вырастить пищу или деревья, приходилось полностью полагаться на поставки извне. Как и городам-государствам, но люди все же хотели в них жить, теснясь внутри стен, как орехи в корзине.
Из отделенной занавеской комнаты вернулась императрица Мико. Она казалась беспокойной, перебрасывалась со своим спутником короткими словами и раздраженно поглядывала на нас.
– Ты поблагодарил ее за помощь? – спросил я, отвлекая внимание Тора от дырки на штанах, которую он ковырял. – Она выглядит рассерженной.
– Они ехали на восток и переживают, что теряют время.
– Скажи, что теперь я справлюсь сам и они могут ехать дальше.
Тор покачал головой.
– Не думаю, что они здесь только из-за тебя. Они говорят незаконченными предложениями, но все-таки я думаю, что им больше некуда идти.
Императрица без империи. Как ей, должно быть, ненавистно даже смотреть на нас.
Что бы она ни испытывала по отношению к нам, императрица Мико со своим спутником дважды осмотрели мою рану до наступления вечера, не считая постоянное наблюдение за мной Тора достаточным. Тот закатил глаза, но, похоже, решил не злить наших хозяев. Они сварили еще риса и позволили мне съесть столько вяленого мяса, сколько смогу, и ко мне потихоньку стала возвращаться жизнь. Однако боль будто засела в костях. От истощения я постоянно засыпал и никак не мог вспомнить, каково это – существовать без глубокой боли разорванной плоти.
Большую часть времени мы сидели молча, лишь изредка мои спутники перебрасывались сдержанными словами вперемешку с гримасами. К закату дождь утих, и императрица взяла лук и вышла во двор, нарушив тишину вечера ритмичным звоном тетивы и стуком стрел. Со своего места у стены я не видел ее, но слушал, как быстро и точно она натягивает лук, и сомневался, что смогу ее превзойти.
– Завтра посмотрим, получится ли у тебя усидеть верхом. – Тор снова вернулся к разговору о будущем, будто расчесывая болячку. – Лагерь не может быть далеко, а Дзиньзо сделает все сам.
В левантийском лагере набраться сил будет намного легче, поэтому я согласился, но попросил принести воды, прежде чем Тор успеет затронуть тему возвращения домой. Несомненно, скоро он заметит мое нежелание говорить об этом, но пока мальчишка без возражений вскочил и, перебросив собранные в хвост волосы через плечо, пошел к дождевой бочке с кружкой в руках.
Он должен был вернуться через несколько секунд, но прошли минуты. Под настороженным взглядом спутника императрицы я проковылял к двери. На обратном пути от бочки с водой Тор замер с полной кружкой в руке. Его глаза были прикованы к императрице, выпустившей одну за другой десять стрел в трухлявую стену дома. Затем она пошла выдернуть их, ничем не выдавая, что заметила наши взгляды.
– Она вполне может потягаться с самыми лучшими нашими лучниками, – сказал я. – По крайней мере, стреляя с земли. Если сумеет повторить это в седле, я буду впечатлен.
Тор вздрогнул и отвел взгляд.
– Прости. – Он посмотрел в кружку, как будто удивляясь, что там уже есть вода, и протянул мне. – Я отвлекся.
– Мысль о том, что она может всадить по стреле в глаз нам обоим за одно мгновение, и правда очень отвлекает.
Он тряхнул головой, сдерживая улыбку, и отвернулся.
– Если бы только они так же высоко оценивали наши умения.
К ночи спутник императрицы разложил четыре затхлых матраса, один в отгороженной занавеской комнате для нее и три в главной комнате для нас. Даже небольшие передвижения, которые я заставил себя сделать, утомили меня сильнее, чем я думал, и я мгновенно уснул.
Проснувшись от боли или чего-то еще, я услышал шепот. В главной комнате было темно, рядом со мной, как пес у огня, свернулся Тор, но кисианец отсутствовал. Я перекатился, чтобы видеть занавеску другой комнаты. По краям плотной ткани пробивался свет, а за ней шорохом песка на ветру шептались голоса. Из любопытства я мог бы разбудить Тора, но голос императрицы превратился во всхлип. Я замер, слушая утешающее бормотание ее спутника, и почувствовал укол вины. Глупый, смехотворный укол, сказал я себе, учитывая, как мало мы могли повлиять на завоевательный поход чилтейцев, но тем не менее я чувствовал вину.
Я долго лежал, глядя в потолок и слушая горе, так не похожее на мое и одновременно абсолютно такое же.

* * *

Утром, когда императрица Мико пришла осмотреть мою рану, я не мог встретиться с ней взглядом. Как бы яростно она ни хмурилась, я не мог забыть ее печаль.
Она отодрала присохшую повязку, игнорируя мою гримасу. Ловкие пальцы проверили шов, но не сделали и попытки промыть рану.
– Нужна соленая вода, – сказал я, и она посмотрела так, будто удивилась тому, что я могу говорить. – Я сделаю все сам, если принесете ее мне.
Она перевела взгляд на Тора, и тот перевел.
Закончив, он добавил на левантийском:
– Мне пришлось несколько раз повторять, что это необходимо. Как будто они никогда раньше не промывали раны. Может, так и есть. Она определенно никого раньше не зашивала.
– Удивительно, учитывая, как ловко она это сделала.
– Она умеет шить, но только не кожу.
Императрица переводила взгляд с меня на Тора, и озабоченная складка на лбу впервые выдала брешь в ее уверенности. Тор вздохнул.
– Я согрею немного воды, пока горит огонь. Хорошо, что хотя бы дождь кончился.
Утро вышло туманным и серым, и все надежды увидеть солнце быстро угасли. Не успели мы с Тором промыть мою рану, как по крыше снова застучал дождь. Он продолжался до обеда, пока я дремал, просыпался, ел все, что мне давали, и чувствовал, как в тело медленно возвращается жизнь. Тор решил, что я еще слишком слаб для отъезда, но принес из конюшни утешительный отчет о Дзиньзо и заверил меня, что вскоре мы будем вместе со своим народом.
Большую часть времени императрица и ее спутник держались особняком, и все вчетвером мы представляли собой унылую группу, где каждый был погружен в собственные мрачные мысли.
Пока пелену дождя не разорвал крик. Мой взгляд метнулся к двери. Уж слишком хорошо я знал разницу между вскриком удивления и воплем от боли. И топот копыт. Он усиливался под барабанную дробь дождя, затем ритм нарушился, замедляясь и нарезая круги.
Императрица Мико встала с луком в руках. Ее телохранитель последовал за ней. Оба уже были у двери, прежде чем я успел заговорить или вспомнить, что от левантийских слов все равно не будет толку. У меня не было оружия, но я с трудом встал и захромал за ними со всей скоростью, на какую была способна раненая нога.
– Что это? – спросил Тор с охотничьим ножом в руках. – Лошади?
– Это она! – донесся крик – крик, который я понял, поскольку по двору кружили три лошади, а четвертая стояла у сарая, нога ее упавшего всадника запуталась в стременах. Императрица снова натянула тетиву. На ступенях перед ней ее телохранитель обнажил меч.
– Стойте! – крикнул я, держась рукой за дверной косяк.
Лица левантийцев скрывала буря, но их головы повернулись, когда еще одна стрела из черного лука пролетела на волосок от беспокоившейся лошади.
Как только императрица вытащила следующую стрелу, я схватил ее. Императрица оскалилась и выдернула руку, но на мгновение воцарился хрупкий мир, и она не стала стрелять снова.
– Рах э’Торин? – донесся сквозь дождь голос. – Теперь уже дважды предатель?
– Предатель? Да никогда для тех, кто живет по законам чести. Зачем вы здесь?
Говорившая медленно подвела свою лошадь ближе, открыв смутно знакомое лицо, но имя я вспомнить не мог. Она указала на императрицу:
– Она. Император Гидеон ее требует.
– Мертвую? – спросил я, хотя ответ не имел значения.
Я достаточно узнал об императрице Мико, чтобы понимать – добровольно она не пойдет. Хрупкий мир уже трещал по швам, натянутый, как тетива лука императрицы.
– Какая тебе разница? – усмехнулась женщина. – Собираешься помешать нам? Каким бы ни был приказ, в нем точно ничего не говорилось про сохранение твоей жизни.
Тор протолкнулся мимо меня под дождь.
– Рах стоит десяти Гидеонов, – крикнул он. – Что это за левантиец без чести? Левантиец, который забывает, кто мы такие?
– Не знаю, но даже из кастрированного карлика выйдет предводитель получше, чем из тебя, незаклейменный сопляк.
– Слезай с коня и скажи это еще раз, – зарычал Тор, его ладонь сжималась и разжималась на рукояти охотничьего ножа.
– Тор, – окликнул я, – это наши люди, они…
– Это не мои люди.
Он прошел мимо императрицы, которая переводила взгляд с меня на всадников и обратно, теребя оперение еще одной стрелы.
Всадница, которой был брошен вызов, соскочила с лошади, обнажая перед Тором обе сабли. У него все еще были длинные волосы седельного мальчишки, но он давно перешел возраст посвящения. Он был истинным Клинком Торинов и не дрогнул перед лицом врага. Врага, в котором текла та же кровь.
– Тор, не надо! – крикнул я, но он не обернулся.
Императрица спустила тетиву. Стрела воткнулась в плечо предводительницы левантийцев, откинув ее назад. Прежде чем она сумела восстановить равновесие, Тор бросился на нее. Не обращая внимания на смертоносные изогнутые клинки, юноша атаковал, врезавшись плечом в живот противницы. Они повалились в грязь клубком из рук и ног, стали и дождя.
Когда левантийка развернулась для атаки, над ее ухом просвистела еще одна стрела. Телохранитель императрицы шагнул вперед, и все превратилось в залитый дождем кошмар. Он уклонился от первого удара, но второй клинок рассек его руку, разбрызгивая кровь. Он пошатнулся, но вытащил кинжал, пока левантийка делала круг для новой атаки. Лошадь неслась к нему, взбивая копытами грязь. Он шагнул влево, затем вправо, изображая нерешительность, но крепко держал кинжал до самого последнего момента – момента, когда он глубоко погрузил его в шею лошади. Хлынула кровь, колени лошади подогнулись, сбрасывая всадницу.
Все это время я не шевелился. Передо мной висел меч императрицы Мико, я мог дотянуться до рукояти. Мог взять его. Мог сражаться. Но за кого? За свой народ? Или за тех, кто ничем не заслужил опустошение, которое мы принесли на их земли?
Я должен был выбрать, но не выбирал. Не мог. Ни когда атаковал второй всадник. Ни когда его клинок разрубил бок телохранителя императрицы. Ни даже когда она сама с криком обнажила меч, который я не взял, и ринулась в дождь.
Второй всадник спрыгнул с седла прямо перед ней, собираясь захватить ее невредимой. Если он надеялся на легкую добычу, то взамен получил атаку яростного воина.
Тор приколол их предводительницу к земле, но я не мог отвести глаз от карающей силы императрицы Мико, теснившей своего врага удар за ударом и не заботившейся о собственной защите.
Загнанный в противоположный угол двора левантиец увернулся и побежал к лошади. Императрица не пустилась в погоню. Бросив меч, она взяла лук и натянула тетиву.
– Нет!
Даже если бы она услышала меня, даже если бы поняла, я все равно опоздал. Стрела воткнулась в спину Клинка, он упал лицом в грязь и задергался.
На мгновение все потрясенно замерли. Левантийцы Гидеона были мертвы или умирали, а я не сделал ни шагу. Тор, тяжело дыша, стоял посреди двора, когда императрица с криком бросилась к своему спутнику.
Она опустилась на колени, бессвязно бормоча и гладя его по груди, ее голос превратился во всхлип, и она жестом указала на дом. Покрытый грязью и кровью Тор послушно метнулся внутрь.
На негнущихся ногах я поковылял к ней. Она смогла усадить своего спутника и что-то быстро говорила, руки ее двигались еще быстрее, пытаясь остановить кровотечение.
– Нужно занести его внутрь. – Я жестом указал на дом, откуда снова выбежал Тор. – Внутрь, – повторил я. – Помоги мне.
Тор кивнул и наклонился, чтобы телохранитель мог взять его за шею. Сжав зубы, я попытался подставить плечо, но императрица оттеснила меня. Повиснув между ними, телохранитель вскрикнул, когда его наполовину понесли, наполовину поволокли к крыльцу. Они неуклюже затащили его внутрь – две темноволосые головы, склонившиеся над общей задачей, а руки соединялись на его заляпанной грязью спине.
Внутри они положили раненого, и императрица принялась кинжалом срезать одежду. Тор уже кипятил воду над огнем, применяя свои навыки, полученные в ученичестве у целителя. Все седельные мальчишки и девчонки учились основам этого ремесла. Я уже все подзабыл, но Тор ловко готовил полоски льна, пока императрица занималась своим делом.
Вскоре показалась рана, кровавое месиво от бедра до подмышки. Кажется, ребра смягчили удар по торсу, но нижней части не так повезло. Между трясущимися руками императрицы сочилась кровь. Я встретился взглядом с Тором. Мы оба видели такие раны – этого не избежать, если твое предназначение сражаться и умирать за твой гурт, – но никогда не видели, чтобы кто-нибудь поправился. Настойчивость и хороший уход часто позволяли раненым продержаться некоторое время, но даже Йитти не смог бы вылечить такое.
Императрица опустила льняную ткань в горячую воду, но каждый раз, когда она смывала кровь, выступало еще больше. Она что-то сказала, Тор покачал головой в ответ. Она жестом указала на иголку и нитку, и снова он покачал головой. Она повысила голос, из глаз лились слезы, я не мог на это смотреть. Не мог стоять, погрузившись в ее удушающую надежду.
Решив поискать убежища в традициях, я вышел наружу и опустился в грязь рядом с ближайшим телом, игнорируя обжигающую боль в бедре и тяжесть измученных суставов.
Я вытащил клинок из-за пояса мертвого левантийца. Рукоять была не по руке, его голова казалась слишком тяжелой. Я не узнал его, но на затылке гордо красовалось клеймо не то рода Яровен, не то Охт. Без краски различить их было трудно. Кто-то из людей Дишивы? От этой мысли меня затошнило, я сглотнул и сделал первый разрез. На мокрую землю потекла кровь. Лучше не смотреть. Лучше не думать. Просто предоставить все моим опытным рукам.
Покончив с одним, я перешел к следующей – той, с которой сражался Тор. Он должен был сам отрезать голову, но занимался спасением жизни, а я мог хотя бы спасти души. Краешком сознания я улавливал, как Тор горячится, что-то доказывая Мико. Я вонзил клинок в горло женщины. Тор превратил ее тело в месиво, снова и снова втыкая кинжал в грудь, руки и живот – всюду, куда мог выпустить ярость. Ярость, взявшую верх над уважением.
С каждым телом дело продвигалось все медленнее, руки устали, ноги обжигало болью. Но я не мог оставить их души здесь, поэтому работал, сколько бы времени на это ни требовалось, сколько бы мне ни пришлось страдать. В глубине души я знал, что заслужил это. Что я – мальчишка, который сбежал.
Шея третьей левантийки была тоньше остальных, а у четвертой она была сломана. Ее лошадь валялась в грязи как мешок мяса. Может, для большинства людей так оно и было, но для нас кони – это жизнь. Свобода. Все. Славная душа этой лошади сбежала из сломанного тела, чтобы скакать по полям духа, и, работая над телом ее хозяйки, я пел песню, чтобы указать коню путь домой.
К тому времени, как я закончил с четвертой головой, из дома вышел Тор и стал рыться в седельных сумках левантийцев в поисках припасов. Мы не разговаривали, я складывал головы в центре двора, двигаясь так медленно, что Тор закончил свое дело намного раньше меня.
Собрав все, я пошел в дом дровосека, поискать мешок или ящик. Там, у открытой двери, я нашел тело. Дровосек с топором в руке лежал лицом вниз в грязи, на затылке зияла дыра. Рядом скорчилась его жена, дождь смешивался со слезами, текущими по ее щекам.
Едва успев подумать, я вынул нож и, упав коленями в грязь, перекатил покойника себе на колени. Женщина заговорила, ее слова значили для меня так же мало, как дождь, падавший на промокшую кожу. От первого разреза брызнула кровь. Я отрезал достаточно кисианских голов и знал, что их кровь не отличается от нашей. После жизни мы все одинаковые, одинаково хрупкие. Сейчас живые, через мгновение мертвые, и вес одной души в мире неуловим, как воробей.
Женщина опять что-то говорила, всхлипывая, пока я разрезал мышцы, кожу и сухожилия зазубренной кромкой клинка. Руки болели, рана горела, но я должен был закончить. Еще одна голова, и я смогу отдохнуть.
Кто-то отпихнул меня, но, придавленный мертвым телом, я не упал. Надо мной стояла императрица Мико Ц’ай, скалясь так же яростно, как ее драконья маска. Ее руки запятнала кровь, она что-то быстро говорила, показывая на мертвого дровосека и его жену. Не в силах понять ни слова, я продолжил свою работу.
Прижав грязную ногу к моему плечу, она толкнула меня, и я упал, клацнув зубами.
– Его душу нужно вернуть миру! – сказал я, вытирая с лица грязь.
Она что-то кричала, бешено жестикулируя.
– Тор! Тор! – позвал я, и через мгновение мальчишка появился. Его губы были сжаты в мрачную линию. Я указал на тело дровосека. – Скажи ей, что я должен это сделать, чтобы его душа не оказалась заперта. Даже кисианца нельзя оставлять здесь.
Когда Тор заговорил, императрица наконец перестала кричать, но от его слов ее лицо не смягчилось. Она что-то ответила, и лицо Тора залилось краской.
– Она говорит, это варварство. Говорит, что ты… бесчестишь этого человека, калеча его тело.
– Это честь, – сказал я, обращаясь прямо к ней, а не к Тору. – Ты сказала, что мы не понимаем чести, но ты ошибаешься. Для нас это честь. Мы отпускаем души мертвых, чтобы они могли родиться вновь. Я делаю это из уважения.
Тор переводил, и когда он закончил, она прищурилась.
– Он уже мертв, – сказала она голосом Тора. – Его душа уже ушла. Оставь его.
– Не могу. Я…
Она прервала меня парой коротких слов, и Тор сказал:
– Она говорит, ты расстраиваешь его жену.
Плачущая женщина раскачивалась туда-сюда, по лицу и молчаливо раскрытому рту стекал дождь. Ужас камнем упал мне в живот, когда я осознал – она горюет не только о потере мужа, но и о том, что я делаю.
Императрица снова заговорила.
– Она хочет провести похоронный обряд, – сказал за нее Тор. – Она хочет омыть тело мужа и положить, она хочет…
– Но… Но его душа будет бродить неприкаянной!
– Пусть так. Мертвые мертвы. Живым надо оплакивать их на свой лад, ведь это они остались здесь.
Мои окровавленные кулаки сжимались и разжимались, каждый сустав болел. Таков был наш обычай. Так мы освобождали души, чтобы они могли переродиться. Но как мне объяснить, что застрявшие здесь души цепляются к тем, кто остался?
Императрица подняла брови, ожидая, рискну ли я продолжить.
Я не пошевелился, и Тор огласил ее приговор.
– Вы приходите на нашу землю и убиваете наших людей. Вы уродуете их тела, просили они вас о том или нет. И после всех этих ужасов вы смеете называть это честью? Положи нож. Сейчас же.

Глава 6
Дишива 

Скакать за шелковым ящиком госпожи Сичи было раздражающе скучно. Ее носильщики двигались чуть медленнее привычного шага Итагая, и ему приходилось постоянно останавливаться и ждать. Птафа, ехавший рядом со мной, похоже, не слишком страдал, а два Клинка впереди пытались задавать носильщикам темп побыстрее, но не преуспели. Рядом с шелковым ящиком ехала Нуру, единственная седельная девчонка Торинов, научившаяся кисианскому – не у чилтейских коммандеров, как прочие, а общаясь с рабынями в лагерях. Я не понимала, что она говорит, но она постоянно болтала с невидимой дамой, будто с подружкой.
Может, я бы легче переносила это медленное путешествие, если бы не Лео Виллиус, чье имя вечно присутствовало в разговорах. Как и госпожа Сичи, он ехал в Когахейру в окружении левантийцев, но я до конца не понимала, кого мы защищаем – его или себя.
Нужно было убить его, как только он шагнул в ворота, но священник самого высокого ранга предложил себя Гидеону в заложники, сказав, что такова воля его бога, и Гидеон согласился. Воткнув нож в плоть Лео один раз, он, похоже, не хотел повторять это снова. Какова бы ни была причина, но Лео Виллиуса добавили к моим обязанностям, и каждый раз, оглядываясь назад, я вспоминала, как некогда его охранял Рах и в итоге сбился с пути.
Я смотрела прямо вперед, игнорируя жжение в затылке.
– Птафа, ты помнишь кукольные представления, которые давали миссионеры в нашем детстве?
Он склонил голову набок.
– Смутно, капитан. А что?
– Они рассказывали истории из своей священной книги, за много лет до того, как все пошло наперекосяк. Была там одна история о том, как бог возвращал человека из мертвых. – Я подавила желание посмотреть на Лео. – И с каждым возвращением все больше людей верили, что тот человек особенный, избранный, и наконец вера стала так сильна, что он превратился в бога. Помнишь ее?
Птафа покачал головой, но я помнила кукол очень живо. Я забыла миссионеров, забыла детей, с которыми смотрела представление, но вот куклы… Возрожденный – Вен? Вент? Вельд? – носил безликую маску, которая вроде бы обозначала его принадлежность к священникам, но кусочки обсидиана вместо глаз выглядели такими реальными, так опасно блестели, высекая предупреждение на моей душе. Кукла, которая раз за разом убивала избранного, была грубая, грязная и покрытая мехом, будто застряла где-то между человеком и медведем, а бога представлял красиво расписанный бумажный фонарь. Такой же фонарь поменьше в конце прикрепили к голове возрожденного, после того как он вернулся достаточное количество раз, чтобы самому стать богом, исполненным силы избавить свою родину от всех, кто пришел завоевать ее.
– Там были жуткие куклы, – сказала я. – Страшнее, чем обычно, с… обсидиановыми глазами, в белых-пребелых одеяниях. Интересно, как они сохраняли белизну в степях.
Похоже, Птафа не имел мнения по этому вопросу и ничего не ответил. Я почесала затылок, ощущая присутствие Лео позади нас.
– Думаешь, он правда восстал из мертвых?
Неразговорчивый Клинок пожал плечами.
– Мы верим в перерождение.
– Души, не тела. И только если душу подобающим образом освободят для богов.
Лео Виллиус такой чести не удостоился.
– Наверное.
Я сдалась и отважилась оглянуться. Лео ехал в окружении восьми моих Клинков. Он встретился со мной взглядом, глаза мерцали сквозь прорези маски. Я подавила дрожь и отвернулась, пообещав себе никогда не оборачиваться снова.
Во второй половине дня сквозь дождь и туман на горизонте показалось темное пятно Когахейры. Моего воображения не хватало, чтобы предвидеть размер города, армии и даже интенсивность дождей, и мое представление о Когахейре оказалось до смешного неверным. Намного меньше обеих столиц, город все же был больше всего, что мы видели. Сердцевину из теснившихся друг к другу домов окружали огороженные стенами поместья. Каждое из них само по себе было небольшим городом, с громадным главным зданием и флотилией домов поменьше, зажатых в оберегающем круге стен.
В самом крупном городке из стен, подобно рогам, вырастали две каменные башни, будто заявляющие свое право собственности на все, что их окружало. Поместье принадлежало кисианскому вельможе, а теперь стало нашим домом, местом, где Гидеон сможет построить свою империю. Другие поместья приютят союзников Гидеона, и остатки военного лагеря тоже будут использованы. Я не до конца понимала свои чувства, слушая планы, но теперь, увидев все это вживую, ощутила, как внутри прорастает надежда. Если кто и мог справиться с такой задачей, то только Гидеон. За эту надежду стоило держаться, ведь иначе мы вынесли столько страданий впустую. Без нее у нас ничего не было. Мы были ничем.

* * *

Покои госпожи Сичи в главном доме были роскошными, или мне так показалось, хотя она сама оглядывала их критическим взглядом. С ней постоянно будет охрана и еще три кисианские помощницы в дополнение к Нуру, но три ее комнаты с легкостью могли вместить всех. Тем не менее госпожа Сичи указывала на разные предметы, и служанки бросались двигать экраны, сундуки и столики, пока в конце концов она не объявила ситуацию приемлемой.
– Если госпожа Сичи наконец устроилась удобно, я займусь другими своими обязанностями, – сказала я, обращаясь к Нуру. – Передай ей, что возле двери всегда будут находиться двое Клинков и по желанию гуртовщи… его величества они также будут сопровождать ее, куда бы она ни пошла.
Нуру произнесла несколько коротких фраз на кисианском, и я, как всегда, поразилась беглости ее речи. По крайней мере, для моих ушей. Может, кисианцам ее слова казались мяуканьем кошки, которой наступили на хвост.
– Она говорит, что для нее это приемлемо, – перевела Нуру, в то время как дама разглядывала меня неприятно-проницательным взглядом. – Но когда ты освободишься, госпожа Сичи хочет, чтобы ты пришла выпить с ней чаю.
Мало чего в этой жизни мне хотелось бы меньше, но под этим пристальным взглядом летучей мыши я смогла только кивнуть и попросить позволения уйти. Но прежде чем я успела сбежать, кто-то постучал в дверь.
– Капитан?
В дверях неуклюже переминался Птафа, казавшийся гигантом по сравнению с низким проемом.
– Да, что случилось, Птафа?
– Лео Виллиус, капитан. Куда… куда нам его поместить?
Мне хотелось ответить: «В какую-нибудь дыру», но Гидеон приказал обращаться с Лео уважительно, пока мы не поймем, как его можно использовать.
– В… комнату? Ему понадобится… четыре стражника постоянно и…
Госпожа Сичи перебила меня на кисианском, и все взгляды обратились к Нуру. Та неловко поежилась.
– Она спрашивает, почему у чилтейского священника будет больше охраны, чем у вашей… вашей будущей императрицы.
Как мне признаться в том, что я боюсь священника? Что от этого бледного человека с мягкими манерами кровь стыла в жилах безо всякой причины, кроме той, что он вообще не должен был существовать?
– Если она хочет больше стражи, пусть будет шесть, – сказала я резче, чем хотелось бы. – Двое снаружи под окнами, двое в коридоре и по одному в каждой комнате. Я прослежу за этим, а пока нужно найти кровать для ходячего мертвеца.
В горячке позабыв о протоколе, я сделала приветственный жест, будто она наш гуртовщик, и повернулась, чтобы уйти с Птафой, прежде чем госпожа Сичи успеет меня остановить.
Но едва не развернулась обратно – в коридоре стоял Лео Виллиус, окруженный левантийцами.
– Ах вот ты где, капитан Дишива, – сказал он в своей мягкой манере. Левантийские слова всегда странно звучали в его устах. – Боюсь, никто не знает, что со мной делать. Может, ты сумеешь прояснить, гость я или пленник. Так будет проще направить твоих Клинков в нужное место.
– Не тебе направлять моих Клинков, – отрезала я. – Если бы это зависело от меня, ты сидел бы в камере, но нам придется найти тебе умеренно уютную комнату.
Он тронул кулон на шее, благодаря своего бога.
– Ты мне нравишься, Дишива. Говоришь что думаешь, а это редкая черта.
– Только тем, кто мне не нравится.
– То, что ты честна с людьми, которые тебе безразличны, и притворяешься с теми, кто тебе дорог, – большая трагедия. – Слова кинжалом вонзились в сердце, но он обвел рукой коридор, будто болтал о пустяках. – Кажется, здесь много комнат. Твои Клинки, несомненно, смогут найти для меня самую неуютную.
– Да, смогут, но не думай, что разгадал меня, священник.
Лео выгнул брови.
– Я не гадаю, а знаю точно. Ты хочешь все контролировать, что неудивительно, учитывая обстоятельства. Однако нам подвластно очень мало, мы просто листья, которые уносит потоком жизни. Наша цель не сражаться с ним, а стать единым с тем, что назначил нам Бог. Ты можешь контролировать лишь свою способность любить и благодарить его за эту жизнь и цель.
Он хотел уйти, но я схватила его за руку.
– Как ты выжил?
– Моя задача не выполнена, и Бог вернул меня обратно.
– В совершенно новом теле, которое выглядит точно таким же, как предыдущее.
– Учитывая, что вы сделали с предыдущим, вряд ли оно может быть точно таким же.
Он говорил любезно, но во мне шевельнулся стыд. Птафа переступил с ноги на ногу.
– Как ты можешь знать, что мы сделали? – спросила я, вызывающе глядя ему в глаза.
– Душа покидает тело не сразу. – За его улыбкой промелькнула боль. – У человека бывает достаточно времени, чтобы узнать свою судьбу. Прожить ее. Но, в отличие от отрезанной головы, которую я с гордостью показывал твоему другу, я бы с радостью никогда больше не видел этого тела.
От его боли мой стыд стал еще глубже, но я нахмурилась, чтобы не выдать этого. Что бы мы ни сделали, он не заслуживал ни раскаяния, ни извинений. Этот человек сбил Раха с пути. Он собьет с пути всех нас.
– Я бы с радостью никогда больше тебя не видела.
Мы намеренно не стали отрезать ему голову, чтобы он не смог переродиться, но вот он здесь, улыбается мне в пыльном коридоре поместья неподалеку от Когахейры.
– Это печально, поскольку мне нравится твое общество, – ответил он. – И мне еще многое нужно сделать, чтобы завершить свою миссию.
Он хотел уйти, но я схватила его за грудки и дернула обратно.
– Не знаю, что ты задумал, – прошипела я ему в лицо, – не знаю, зачем ты воскрес, но, если причинишь вред кому-то из моих людей, если задуришь Гидеону голову так же, как Раху, я проверю, сколько у твоего проклятого бога припасено для тебя тел, понял меня?
Он не дрогнул, и от одного этого мне захотелось его ударить.
– Да. Я понимаю намного больше, чем ты, достаточно, чтобы предупредить тебя – будь осторожней с угрозами.
– Или что? – фыркнула я. – Убьешь меня?
– Конечно, нет. Бог призывает меня не к этому. Я набожный человек, капитан, и не желаю никому зла. Но не все мои единоверцы обладают таким же характером. Я готов умереть за свою веру, а другие готовы за нее убивать, и они повсюду. Даже там, – он обвел рукой пустой коридор, где тяжелые балки давили не меньше, чем темные облака снаружи, – где этого меньше всего ждешь.
Я сжала кулак покрепче.
– Это угроза?
Ткань ворота врезалась ему в шею, но Лео лишь недоверчиво распахнул глаза.
– Нет! Нет, вовсе нет. Это лишь предупреждение, чтобы ты случайно не разозлила людей, которые считают, что за меня можно убить.
Презрительно фыркнув, я выпустила его, и он едва не упал на Птафу.
– Я тебя не боюсь.
– Хорошо. Я бы хотел быть твоим другом, а не врагом, Дишива. Наверное, я здесь единственный человек, кто скучает по Раху так же, как ты.
Я почувствовала, как внимательно наблюдают за нами Клинки, снова фыркнула и махнула им идти вперед.
– Пошли, найдем какое-нибудь место, куда засунуть это тело.

* * *

Когда все наконец как-то устроилось, Гидеон созвал собрание в своем новом императорском зале. Меня поразило, что среди нас оказались и кисианцы. Разглядывая присутствовавших, я напомнила себе, что они теперь – часть нашего будущего.
Кроме меня и Гидеона в зале находилось еще десять левантийцев, и, кажется, кисианцев это тревожило. Многие поглядывали на наших капитанов, будто ожидая нападения. Здесь были капитаны от каждого изгнанного гурта: Атум э’Яровен, мой Первый Клинок, Йисс эн’Охт, прожившая здесь почти столько же, сколько Гидеон, и яростно ему преданная, спокойно-хмурые Менесор э’Кара и Тага эн’Окча, новички Бан э’Беджути и Лина эн’Инжит, Дхамара э’Шет, как и многие левантийцы названная в честь известной детской сказки, и Лашак э’Намалака, с которой мы постепенно подружились во время пути. Она слегка улыбнулась, выражая нашу общую неловкость.
Ни Сетта, ни Йитти, а значит, за Торинов будет говорить сам Гидеон. Нас дополняли два переводчика, у обоих были длинные волосы, но лишь один выглядел достаточно молодо для этого. Ошар э’Торин, видимо, был самым молодым из тех, кого изгнали с Гидеоном, на его подбородке лишь слегка пробивался мягкий пушок, в то время как Матсимелар э’Торин мог похвастаться густой щетиной. В отличие от большинства Клинков, он был щуплый. Годы, проведенные за изучением слов, не помогли ему нарастить мышцы.
Оба переводчика выглядели напряженно. Как и пятеро присоединившихся к нам кисианцев. У каждого из них имелась какая-нибудь разновидность лохматой бородки, длинных завязанных сзади волос, ярких дорогих шелков и горделивого вида. Я знала по имени только одного – человека в двухслойном синем одеянии, с безмятежным лицом державшего руки сцепленными за спиной. Это был дядя госпожи Сичи, светлейший Бахайн, наш самый сильный союзник.
Человек, которого не стоило злить.
Выйдя в центр, Гидеон раскинул руки и улыбнулся, заговорив сначала на кисианском, затем на левантийском.
– Добро пожаловать на первый объединенный совет Левантийской Кисии. Работая вместе как Ладонь, мы построим новую империю для всех нас. День был долгим, поэтому мы обсудим на совете наши ближайшие планы. – Он мягко выделил слово «наши» и оглядел присутствовавших. Для левантийцев непривычно держать совет стоя, и, глядя на переминавшихся кисианцев, я задалась вопросом, как обычно проводят встречи они и не пытается ли Гидеон найти нечто среднее. Когда он начал следующее предложение, на левантийском, я уже была в этом уверена. Он балансировал на очень тонкой грани.
– Во-первых, должен вам сообщить, что императрица Мико до сих пор не найдена.
После того как Гидеон повторил это на кисианском, в круг вышел светлейший Бахайн и заговорил, по-прежнему держа руки за спиной, будто опасаясь, что жестикуляция выдаст какие-то его тайны. Матсимелар начал переводить со своего места в углу комнаты.
– Полностью обыскав город, мы не нашли и следа ее, что стало… было неожиданно, – молодой человек откашлялся, – учитывая стражу на воротах. Однако в городе есть туннели, и она могла выбраться переодетой. Несмотря ни на что, мы ее найдем.
– Почему так важно ее найти? – спросил мой Первый Клинок в своей обычной спокойной манере.
Ошар перевел это на кисианский, но прежде чем закончил, на Яровена хмуро посмотрела Йисс эн’Охт.
– Потому что трон только один, и мы хотим, чтобы наш император продолжил сидеть на нем, по возможности не сражаясь.
Ошар указал на нее, чтобы обозначить говорившего, и начал переводить. Йисс ощетинилась, но такова ныне была цена общения.
– И что случится, когда ее найдут? – спросила Лашак, и вперед выступил кисианец, стоявший рядом со светлейшим Бахайном. Его одеяние, в остальном похожее на другие, доходило только до колен, открывая свободные штаны. Вместо обычного кушака он носил пояс с мечом из хорошей стали.
– Проще всего было бы убить ее, как любого свергнутого правителя, – произнес он устами Матсимелара. Похоже, Матсимелару полагалось переводить с кисианского на левантийский, а Ошару наоборот. – Но в случае с императрицей Мико есть смысл правильно выдать ее замуж.
– Она стала бы идеальной женой для императора, – сказал еще один кисианец с противоположной стороны круга. – Кисия издавна закрепляла новые союзы политическими браками.
Едва закончился перевод, как перед ним уже стоял светлейший Бахайн.
– Да, но ты забыл, что император Гидеон женится на моей племяннице, госпоже Сичи, именно по этой причине. Тем не менее для императрицы Мико можно найти применение. – Он повернулся и оглядел круг собравшихся. – И мы ее найдем. Я достаточно знаю о тех, у кого она могла бы укрыться, так что это лишь вопрос времени. Более серьезную опасность представляет мальчишка к югу от реки, называющий себя наследником императора Кина. Похоже, ему присягнула южная армия.
– Я слышал об этом, – произнес кисианец, которого я про себя стала называть Штаны, положив ладонь на рукоять меча. – Принц Дзай. События, происходившие в Мейляне перед падением города, не совсем ясны, но, насколько я могу судить, это правда. Мальчишка действительно внебрачный сын старого императора.
Перевод завершился под всеобщее бормотание, несколько левантийских капитанов обменялись недоверчивыми взглядами.
– Хотите сказать, что этот человек не император, а сын императора? – хмуро спросила Тага эн’Окча.
Светлейший Бахайн слегка поклонился ей.
– Это одно и то же, капитан. Права на императорский трон обычно передаются от отца к сыну, эта традиция нарушается лишь завоеванием.
– Какой глупый способ выбирать предводителя.
– Исходя из того, что нам известно, с какой вероятностью он нападет на нас? – вмешался Гидеон прежде, чем Ошар успел перевести колкость.
Продолжая наигранно улыбаться, светлейший Бахайн покачал головой.
– Мы мало знаем о нем, ваше величество. Похоже, он еще ребенок, и потому вряд ли распоряжается самостоятельно, но кто имеет на него наибольшее влияние, сказать сложно.
– В любом случае вряд ли нападение случится раньше, чем растает снег, – заметил Штаны, продолжая держать руку на рукояти меча. – В такую погоду сражаться трудно, а они сейчас в безопасности к югу от Цыцы.
– Мальчишка, – фыркнула Тага.
Ошар мудро решил не переводить ее слова, но кисианцы все равно нахмурились.
– Мальчишка на другой стороне реки не должен сейчас нас беспокоить, – сказал Гидеон. – В отличие от чилтейцев, которые находятся на этой стороне.
При упоминании чилтейцев все левантийские капитаны слегка напряглись, будто готовясь к бою, а Лашак даже схватилась за одну свою саблю.
– Они должны заплатить за то, что сделали с нами.
Светлейший Бахайн снова шагнул вперед, смыкая круг чуть плотнее.
– Мы разрушили все вспомогательные лагеря чилтейцев, – сказал он через Матсимелара. Глаза юноши заблестели. – Чилтейцев больше нет в Кисии к югу от Коя, который они продолжают удерживать, и атаковать город было бы… неразумно.
– Тогда мы нападем на их города.
Слова Лашак встретили одобрительным гулом, но ничто не могло поколебать чувство превосходства светлейшего Бахайна.
– Нападете на их города? Вы оставите в покое претендента на трон к югу от реки, но пересечете границу, чтобы напасть на другую страну?
– Мальчишка за рекой ничего нам не сделал, – выпрямилась Лашак. – В отличие от чилтейцев.
– Разве вам недостаточно целого города мертвых чилтейских солдат? – усмехнулся светлейший Бахайн, взглядом приглашая кисианцев присоединиться к веселью.
Но даже если бы они рассмеялись, Лашак уже скопировала его движение и вышла в круг.
– Мы знаем, как устроены города-государства. Не солдаты принимают решения и отдают приказы, а богачи, сидящие по домам в своих роскошных одеждах. – Она ткнула пальцем в Бахайна. – Вот кому я хочу отомстить – тем, кто наблюдал за нашим прибытием на здешние берега и увидел в нас лишь ресурс, которым можно воспользоваться.
Не дрогнув, светлейший Бахайн спокойно ответил:
– Вполне возможно, что так оно и есть, но в сезон снега много не повоюешь, и сейчас не лучшее время начинать войну с чилтейцами.
– А разве мы уже не воюем? – впервые вступил в разговор капитан Менесор э’Кара.
Светлейший Бахайн что-то ответил, но перевод утонул в вихре яростных одобрительных возгласов, Ошар не поспевал за капитанами. Кисианцы переводили взгляды с одного сердитого лица на другое и, не добившись ничего вразумительного от Ошара, уставились на императора. Слабая надежда, которую я лелеяла с самого прибытия, угасла. Мы нуждались в кисианцах даже больше, чем они в нас, но как нам тут строить свой дом, как править, если язык стал таким серьезным препятствием на пути к взаимопониманию? Во всей Когахейре лишь четверо левантийцев говорят по-кисиански. Если с ними что-то случится, трудности станут непреодолимыми.
Однако не было времени как следует обдумать эту пугающую перспективу – шум в комнате усиливался.
– Да, но долгую войну, левантийскую, а не короткую стычку, – переводил Матсимелар расстроенному Бахайну.
– Мы страдали от рук чилтейцев, пока вы отсиживались, – рявкнула Тага.
– Именно! Наши люди умирали из-за ваших амбиций, – бросила в лицо Бахайну Лашак.
– Как и наши! – огрызнулся он.
– Но у них был выбор.
Ошару и Матсимелару приходилось перекрикивать нарастающий шум.
– Если ждать, пока мы станем сильнее, они тоже станут сильнее.
– Дожди ничто по сравнению с приближающимся снегом!
– Вы правда хотите дождаться, пока они атакуют нас первыми?
Гидеон молча наблюдал, по очереди поворачиваясь к говорящим. Кому-то это могло показаться равнодушием или любовью к хаосу, но его внимательный взгляд из-под сдвинутых вместе густых бровей был взглядом охотника, выжидающего нужный момент для удара.
Йисс единственная из всех ничего не сказала, и я вдвойне порадовалась, что стою в стороне, когда к ней повернулась Лашак.
– Ты все время молчала, Йисс. Только не говори, что согласна оставить наших врагов в покое.
– Я намерена довериться решениям нашего императора. Он пробыл здесь дольше всех и привел нас сюда.
Лашак побагровела, сжав кулаки, а все взгляды обратились к Гидеону.
Он наконец вышел в центр круга и раскинул руки.
– Я благодарен вам за искренность, с которой вы высказали свое мнение, – сказал он, обращаясь скорее к нам, чем к кисианцам. – Мы дорого заплатили за то, чтобы оказаться здесь. Если хотим удержать эту землю, если хотим отомстить тем, кто использовал нас, нужно перестроиться. Нарастить силы. Я разделяю ваше стремление уничтожить тех, кто повинен в наших страданиях, но мы должны сделать это, когда будем готовы, когда погода будет для нас привычной, когда у нас будет время составить план, который приведет к их полному поражению. Несмотря на все страдания и боль, нам всегда была присуща осторожность, поскольку мы должны думать не только о себе, но и о своих гуртах. Теперь мы все – гуртовщики и старейшины – должны прежде всего выжить.
Когда он закончил говорить, даже кисианцы повернулись к нему, будто подсолнухи к солнцу. Сдержанная, трогательная манера речи пробудила во всех гордость. Я уже видела, как она действует на левантийцев, но не ожидала обнаружить то же выражение на лицах людей, чья жизнь, язык и культура так отличались от наших.
– Утром я выступлю перед всеми, – продолжил Гидеон после короткой паузы, Ошар лишь немного отставал от него. – Так каждый сможет услышать о наших планах из первых рук и понять причины моего решения.
Он легонько вздохнул.
– Если кто-то хочет продолжить обсуждение этого конкретного решения, полагаю, будет лучше сделать это наедине. И, надеюсь, в следующий раз мы сможем вести себя более организованно, хотя бы ради удобства наших переводчиков.
Это был знак, что встреча окончена, и я удивилась, насколько легко кисианцы, при всем их уважении к Гидеону, позволили отделаться от себя. Возможно, они просто получили то, что хотели, в то время как некоторые из левантийских капитанов выглядели неубежденными. Но Гидеон уже вышел из круга, и им ничего не осталось, как сделать прощальный жест и покинуть зал вместе с кланяющимися кисианцами.
Пользуясь положением начальника императорской стражи, я осталась, когда зал опустел. Гидеон не пошевелился.
– Ну что, Дишива, – сказал он, когда мы остались наедине, не оборачиваясь и глядя в пол. – Я нас всех опозорил?
– Нет, ваше величество.
Он повернулся, скривив губы в улыбке.
– Из твоих уст этот титул звучит так странно.
– Произносить его тоже странно, но ты хорошо справляешься. Похоже, даже кисианцам ты нравишься. Но я беспокоюсь.
Он выгнул брови.
– Беспокоишься? Пусть я теперь император, мнение моих людей до сих пор ценно для меня.
– Я беспокоюсь, что ты… ты слишком им доверяешь. Особенно… светлейшему Бахайну.
– Он нам нужен. Ты поморщилась, и мне неприятно это признавать не меньше, чем тебе слышать, но он нам нужен. Гурты плохо разбираются в деньгах и не особенно нуждаются в них. Обычно мы обмениваемся товарами и услугами, а не монетами, если только не имеем дело с купцами из городов-государств. Я могу сколько угодно носить алые тряпки и сидеть хоть на десятке тронов, но из этого ничего не выйдет без такого человека, как Бахайн, склонившегося у моих ног. Только когда мы обретем полноправное влияние и богатство, он станет нам не нужен.
– Он знает, что нужен нам.
– Конечно, знает, – натянуто улыбнулся Гидеон. – Именно поэтому я согласился жениться на госпоже Сичи и не вступал с ним в противостояние. Пусть считает меня марионеткой, меня это не волнует до тех пор, пока он дает то, что нужно.
Эти прагматичные слова были одновременно самым достойным и недостойным из того, что я когда-либо слышала. Они унижали его гордость, и тем не менее он поставил нужды гурта превыше себя и тем заслужил мое уважение до последней капли.
– Ты меня понимаешь, – сказал Гидеон, будто прочтя мои мысли. – Если бы только Рах обладал твоим пониманием…
Он не закончил фразу и вздохнул, и я задалась вопросом, была ли я единственной, с кем он говорит о Рахе, единственной, кто так же мучился из-за отступничества Раха, как он.
– Не думаю, что Раху не хватало… понимания, – сказала я, не в силах посмотреть на него. – Ты не думал, что… Лео Виллиус… – Гидеон нахмурился, но я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться. – Что это он виноват в том, что Рах отвернулся от нас? Он был мертв, Гидеон. Он не может сейчас ходить и говорить в том же самом теле, будто ничего не произошло.
Гидеон нахмурился еще сильнее.
– Я не знаю, что он такое, но это единственный мой козырь, на который никак не может повлиять светлейший Бахайн. Одно это делает Лео Виллиуса настолько ценным, что остальное уже не имеет значения.
«Даже Рах?» – едва не спросила я, но осеклась, взглянув на свирепое лицо Гидеона.
– Тем не менее позаботься, чтобы завтра дежурило побольше Клинков, – наконец сказал он, немного расслабившись. – Нужно, чтобы все прошло гладко.
– Да, ваше величество.
Он собрался уйти, но остановился, поравнявшись со мной, и положил руку мне на плечо.
– Верь мне, Дишива. Нам нужно будущее. Нужно место, где мы сможем существовать. И если оно не здесь, то где? Если не сейчас, то когда?

* * *

Будто сами боги развели для него тучи, Гидеон вышел на рассвете без надоедливого дождя и царственно встал на крыльце, пока левантийцы собирались в сыром, обволакивающем тумане. Мои Клинки стояли по обеим сторонам лестницы, в дверях и в стратегически важных точках двора. Не все из них были из рода Яровен, к чему я не сразу привыкла. В охрану Гидеона вызвались Клинки из разных гуртов, но большинство было из рода Охт – подобно Йисс, они следовали за Гидеоном с той же пламенностью, как чилтейцы за своим Лео Виллиусом.
Встав позади и слегка в стороне от Гидеона, я хорошо видела собравшуюся толпу.
– Клинки великой Левантийской империи, – возвысил голос Гидеон. В наступившей тишине все внимание было приковано к человеку на ступенях. – Мы слишком долго были в Кисии рабами, но сегодня исполняется семь дней с тех пор, как мы избавились от своих хозяев и стали свободными. Не просто воинами, целителями и охотниками степей, но предводителями новой империи, нового мира. Мира, где нас не будут выслеживать и убивать, где мы станем неотъемлемой частью нового целого.
Покой утра нарушил шквал ритмичных хлопков, но Гидеон поднял руки, и тот стих.
– Семь дней свободы стоит отметить, – продолжил он. – Но предстоит еще долгий путь, прежде чем наши дети смогут назвать эту землю своим домом. Мы победили в битве, разбили своих рабовладельцев, но вокруг остались враги, и нужно показать нашим новым братьям-кисианцам, что они в безопасности под левантийским владычеством. Мы – не жестокие хозяева вроде темпачи или корунцев. Мы не живем в роскоши, когда другие голодают. Мы заботимся о своем гурте, как всегда это делали, только теперь он стал намного больше. Так что не смотрите на кисианцев как на врагов, смотрите на них как на братьев, как на сестер, на вашу кровь.
Послышался ропот голосов, беспокойные шорохи. Мой взгляд метался по толпе в поисках очагов недовольства, как некогда я искала их среди своих Клинков. Ни один предводитель не может стоять на скале, не глядя на бурное море внизу.
– Мы все разгневаны тем, что сотворили с нами чилтейцы, но сейчас не время мстить, не время окропить наши раны их кровью. Время строить, исцелять, набираться сил для боя, который мы вскоре дадим им. А пока давайте заново построим наши святилища. Нашу жизнь. Давайте поприветствуем новую кровь и поделимся нашим укладом с миром – и все станем от этого только сильнее.
Никто не захлопал, но его слова будто наполняли собравшихся левантийцев, как каждый вдох наполнял его грудь. Он обещал кровь и возмездие, но сначала он обещал жизнь. Поняли ли они в полной мере его слова или нет, но вид горделиво стоявшего Гидеона не мог не воодушевлять.
– Мне не построить великое будущее без вас, – сказал он, протянув к толпе руки. – Вы нужны мне. Все вы. Мы должны вместе сражаться за наше будущее, за величие Левантии.
Он поднял обе руки, и приветственные крики перешли в скандирование его имени, кулаки отбивали удары в туманном утреннем воздухе.
– Гидеон! Гидеон! Гидеон!
В тот момент он был для нас таким же богом, как Лео для своего народа, и мы верили, что можем достичь чего угодно.
Пока в плечо Гидеона не вонзилась стрела. Он пошатнулся, и я что-то закричала, пытаясь оттолкнуть его с пути. Сапоги поскользнулись на влажных ступенях, и я упала на него, когда вторая стрела ударилась о камень.
В толпе поднялись крики, мои Клинки поспешили окружить раненого императора.
– Найдите, откуда прилетела стрела! – крикнула я никому конкретному. На верхней ступеньке Гидеон с шумом втягивал воздух, пытаясь замедлить дыхание и подняться на ноги. – Нужно отвести тебя внутрь, – сказала я. – Приведите… – Я осеклась, не зная, кому из целителей можно довериться, когда всего мгновение назад левантийцы, казалось, наконец ощутили единство. – Тебе туда нельзя! – я встала перед Гидеоном, когда он попытался протолкнуться мимо моих Клинков. – Кто-то только что пытался тебя убить.
– Именно поэтому… я…
Позади раздался топот, и я успела оттолкнуть Гидеона, когда на лестницу запрыгнул левантиец, прорвавшись сквозь строй моих Клинков. С безумными глазами он бросился на меня с обнаженной саблей, приложив меня головой об дверной косяк. Перед глазами заплясали светлые пятна. В этот момент у него были все возможности убить меня, и я понимала, что все кончено. Но общий шум нарушил звук рубящего удара, за которым последовал предсмертный хрип. Левантиец стоял возле меня, по его подбородку стекала кровь, из широко раскрытых глаз уходила жизнь.
Гидеон вытащил свою саблю из живота нападавшего, и труп упал ему под ноги. Никто не говорил. Никто не шевелился. Наконец Гидеон жестом приказал моим Клинкам расступиться, отчего стрела в его плече задрожала. С побелевшими от гнева и боли губами он вновь повернулся к своему народу.
– Это, – указал он на тело, – не мы. Где бы мы ни жили. Где бы ни умирали. Какова бы ни была наша цель, это не мы. Мы не убиваем во тьме. Мы не наносим удар в спину. Я – ваш предводитель до тех пор, пока кто-нибудь не бросит мне вызов, – он поднял обе руки и обвел ими собравшихся, снова заставив стрелу затрепетать. Лишь плотно сжатая челюсть выдавала боль, когда он протянул ко мне руку. – Твой нож, капитан.
Все смотрели, как Гидеон берет нож из моих рук. Без всяких церемоний он опустился на ступеньку и прижал острие к шее нападавшего, по его коленям потекла кровь.
– Мы выше этого, – сказал он, начав отрезать голову. Каждое мгновение стоило ему собственной крови, но он не останавливался. – Мы сильнее. Мы – левантийцы.

Глава 7
Мико 

Китадо становилось все хуже. Я зашила рану на его руке и ноге, но зияющий порез на боку был слишком велик. Китадо требовалось время, которого у нас не было, и отдых, который мы не могли себе позволить. Можно было только очистить рану теплой соленой водой, как рекомендовали левантийцы, и хорошенько перебинтовать. Этим занялся юный левантиец Тор, перевязав грудь генерала с гораздо большим мастерством и аккуратностью, чем я ожидала.
От хижины дровосека мы поскакали на восток и под прикрытием туч и темноты пересекли Ивовую дорогу, и никто нас не видел, не считая птиц и лягушек. На другом берегу тянулась открытая местность, и мы ускорили темп, обдувающий лицо ветер смягчал бесконечные укусы дождя. Но все перекрывал нарастающий страх.
За мной охотятся на собственной земле. Если в ближайшее время я не найду союзников, я не только погибну, но, что гораздо хуже, провалю все задачи, которые на меня возложены.
Сян остался единственным вариантом.
Китадо согласился с этим, но я наблюдала за ним с тревогой. Время от времени его голова падала на грудь, и бритый левантиец Рах всегда подводил своего коня к Китадо, чтобы узнать, как он, хотя и не говорил на нашем языке.
Я боялась расставаться с левантийцами, зная, на что они способны, но ни секунды не надеялась, что они пойдут с нами, разве что с помощью угроз. Но они пошли. Я тысячу раз чуть не спросила Тора, по какой причине, но всегда проглатывала слова, поначалу потому что боялась спугнуть ценных заложников, которых могла использовать в качестве ставки, если светлейший Бахайн больше не хранит мне верность, а потом я просто боялась остаться в одиночестве. Пусть они и левантийцы, но они скакали впереди и в арьергарде нашей странной кавалькады, словно стражи, помогали устроить лагерь по вечерам и заботились о Китадо. И с каждым днем в моей душе разгоралась невольная благодарность, которую я не осмеливалась показать.
Но почему они поехали с нами? Может, они считают меня своей пленницей? Или их кодекс чести требует вернуть долг? Судя по их поведению, ни то и ни другое. Вообще-то единственный разумный ответ заключался в том, что они следуют за моей лошадью – лошадью Раха. Тор не хотел, чтобы я скакала на ней.
– Ты не можешь взять левантийского коня, – сказал он, когда я вошла в амбар дровосека, держа в руках тяжелые седельные сумки.
Я бросила сумки и ответила на его мрачный взгляд, положив руку на рукоять меча.
– Вот как?
– Даже если ты меня убьешь, то все равно не должна брать левантийских лошадей, – произнес он, явно довольный собой. – Они не станут терпеть никаких других седоков, кроме левантийцев.
И тут заговорил Рах, их диалог состоял из резких слов и шипящих звуков, а я тем временем рассматривала огромного коня, о котором он так беспокоился. Выглядел тот как обычная лошадь, только крупнее и сильнее. Даже седло и уздечка такие же, только несколько необычных, на мой взгляд, узлов и украшений. Может, он считает, что никто другой не способен скакать на таком огромном коне?
Я сжала поводья. Лошадь попятилась и дернула головой, чуть не оторвав меня от земли. Юноша перестал спорить со своим товарищем и ухмыльнулся.
– Я же говорил, что они не позволят на них ездить. Они только для левантийцев.
Рах показал на другую лошадь. Они снова возбужденно заспорили, Рах распалился, как когда пытался отрезать дровосеку голову. Он ударил себя кулаком в грудь и произнес что-то с большой страстью, от его слов юноша понурил голову со стыда. Рах говорил уверенно и пылко, и на мгновение я снова увидела Танаку, стоящего в тронном зале, как он обращался к толпе, изливая душу, пока не лишился головы.
Мое смущение оттого, что я присутствовала при такой выволочке, только усилилось, когда Рах подозвал меня жестом. Я предпочла потупиться, чем стать свидетельницей неловкости Тора, но в конце концов Рах подвел ко мне вторую лошадь, разговаривая с ней по пути, как с непослушным ребенком.
– Дзиньзо, – сказал он, указывая на большого коня.
Тор закатил глаза.
– Это конь Раха, его зовут Дзиньзо. Рах сказал, что Дзиньзо позволит тебе ехать на нем, если хозяин будет рядом.
Последовала еще одна перепалка по-левантийски, но Рах покачал головой. Через несколько секунд молчания переводчик продолжил:
– Он будет держать Дзиньзо под уздцы, пока ты попробуешь на него сесть. Другие лошади не позволили бы тебе этого, но Дзиньзо позволит с разрешения Раха. Твоему спутнику лучше ехать на кисианской лошади. Она смирная и доставит меньше хлопот с его ранами.
Вокруг раздавались такие успокаивающие звуки – звон упряжи, фырканье лошадей, топот копыт по сену. Лошадь была крупнее, чем боевой конь Кина, но, не обращая внимания на скручивающий живот страх, я схватилась за луку седла и подняла ногу к стремени.
Дзиньзо фыркнул и передвинул ногу, но Рах крепко держал его за уздечку, пока я забиралась в седло. И пока Рах вполголоса напевал что-то своему коню, Тор не произнес ни слова. Он снова нахмурился и не смотрел в мою сторону.
Наконец Дзиньзо успокоился. Тревожное напряжение никуда не делось, но когда Рах отступил, его конь меня не сбросил. Еще через несколько минут Рах снова сделал шаг назад, и с кивком, подозрительно похожим на поклон, вручил мне поводья, перебросив их через голову коня. Когда Рах отошел еще дальше, а Дзиньзо взбрыкнул, вскинув голову, мое сердце застучало в паническом ритме.
– Рах говорит, ты должна успокоиться.
Я прекрасно умею ездить верхом, и напряженно выпрямилась.
– Отойди, – сказала я.
Подавив всепоглощающий страх, я стиснула бока Дзиньзо коленями и послала его вперед шагом. Он слегка возмутился, тряхнув головой, но вышел из пыльного и сухого сарая под дождь. Там он ускорился, и мой страх уступил место радостному возбуждению. Он двигался с такой легкостью, в его мышцах ощущалась такая затаенная мощь. В этом седле я могла позабыть обо всех неприятностях. Чувствовала себя неуязвимой. Неудивительно, что левантийцы вели такой образ жизни. И так сражались. И так умирали.

* * *

Мы остановились у святилища Отобару, где обычно отдыхали императоры из династии Отако. Когда-то святилище было местом паломничества, а теперь затерялось где-то в лесах между Симаем и Цилинем, почетный караул гвардейцев, который когда-то его охранял, был распущен задолго до моего рождения. Могилы заросли травой, статуи потрескались, и хотя, судя по всему, за последние годы здесь не единожды разбивали лагерь, кострища затянула трава, а цветы канашими раскисли под дождем.
Рах затоптал целую их горсть одной ногой, спрыгнув с седла. Я чуть не рявкнула на него, чтобы вел себя осторожнее, потрясенная тем, что кто-то может наступить на эти цветы. Я могла бы объяснить подробно, но левантийцы все равно вряд ли поймут.
Я преувеличенно аккуратно переступила через цветы, подыскивая место, куда можно привязать Дзиньзо. Рах оставил свою лошадь пастись свободно, указал на святилище и заговорил.
– Это священное место? – перевел Тор.
– Да, – ответила я. – Это храм Ци. И место последнего упокоения императоров.
Тор перевел ответ, и Рах кивнул. Он отвязал заляпанный кровью мешок с седла и отнес его к святилищу.
Китадо соскользнул с лошади, но его колени тут же подогнулись, и он свалился в высокую мокрую траву. Я подошла к нему, но он покачал головой.
– Генерал, – сказала я. – Вы не можете отказать мне, когда выпала возможность осмотреть ваши раны.
Он выдавил мрачную улыбку.
– Вы прекрасно меня зашили, – сказал он, показывая на порез на руке. – Что бы сказала госпожа Йи, увидев, что вы зашиваете кожу вместо шелка?
– Чтобы проткнуть ее иглой и вытащить нитку с другой стороны, требуется та же ловкость, та же… сила. Но я не позволю вам прятаться за спину госпожи Йи. Вы отлично знаете, что я хочу посмотреть не на эту рану.
– Но увидите только ее, ваше величество.
Он гордо вздернул острый подбородок.
– Хорошо, генерал. Пока что вам ничто не грозит. Могу я хотя бы устроить вас поудобнее?
Китадо посмотрел на свою лошадь и поклажу, и перед его глазами явно бушевала мысленная борьба.
– Мне неприятно просить вас о чем-либо, ваше величество, но, похоже, я не сумею сам позаботиться о лошади и разгрузить ее. Если кто-то из левантийцев…
– Я сама могу отнести сумки и поухаживать за лошадью, друг мой. Разве я не доказала, что сделана из плоти и крови, а не из фарфора и золота? Я на многое способна, не только быть императрицей.
– Вы всегда были добры ко мне, ваше величество.
Если бы я не засмеялась в ответ на беззвучные извинения, стоящие в его глазах, то непременно разрыдалась бы.
У подножия широких ступеней храма находился старый каменный алтарь, Рах опустился в грязь на колени перед ним и, держа в руках отрезанные головы, начал заунывно петь. Прямо как разговаривал с Дзиньзо – это была мелодия, которая становилась то громче, то тише, с поэтическим ритмом, напоминающим какой-то потусторонний язык. В каждом слове слышалось горе и в то же время радость, наполняющая мое сердце надеждой.
– Что он говорит? – спросила я, глядя на Тора, который занимался лошадью.
– Это погребальная песнь. Он молится и выпускает каждую душу обратно в мир. Погребальная песнь необязательна, но, поскольку это не алтарь Нассуса, Рах сначала хочет привлечь внимание богов.
– Нассуса?
– Это бог смерти. Он всегда с нами. Нас клеймят во имя его, чтобы мы всегда знали, какую жертву приносим. Мы – Клинки и охотимся, чтобы ваши руки были чисты. Мы – Клинки и убиваем, чтобы ваши души были легки. Мы – Клинки и умираем, чтобы вы жили.
– А головы?
От моего вопроса пыл Тора сменился мрачным взглядом.
– Чтобы души можно было отнести в священное место и отпустить. Если этого не сделать, они навеки застрянут в этом мире, в клетке собственной плоти, и никогда не возродятся. Бесчестье оставить душу прозябать здесь, даже душу врага.
Генерал Китадо зашевелился на своем ложе из глины и цветов.
– Прозябать?
– Оставить ее здесь. Неспособной к перерождению. Вот почему он хотел отрезать голову дровосеку.
Тор говорил это и тогда, но я была слишком разъярена из-за жуткого зрелища и боли женщины, чтобы задуматься о его словах. Я сидела рядом с женой дровосека, пока она укладывала тело. Я зажгла благовония. Молилась вместе с ней и предложила возмещение, которое пока не могла заплатить, но она лишь сказала: «Благодарю вас, госпожа» и «Вы так добры, госпожа», а выглядела так, будто и сама внутренне мертва. Несмотря на ее горе, я торопилась. Оставаться было опасно, и все же вина приковала меня к этому месту, как бабочку пришпиливают иголкой к доске. Министр Мансин пожертвовал собой, чтобы я выжила и однажды могла дать бой, но, куда бы ни шла, я везде несла своему народу лишь смерть.
Все это время Рах ковылял по двору, ухаживал за лошадьми и отрезал головы. Он складывал их в мешок, и кровь сочилась сквозь мешковину. Слишком много работы ради трофеев, которые сгниют к концу дня.
– Но почему головы? – снова спросила я, скользнув взглядом по Раху, который стоял на коленях перед алтарем и напевал. – Почему не пальцы? Они весят гораздо меньше.
Тор осклабился.
– Какой смысл отрезать пальцы? Разве что забавы ради. Душа находится в голове, а не в руке, ноге или носу. Вот почему мы носим раскрашенное клеймо на затылке.
– Но у тебя нет клейма. И голову ты не бреешь. Почему?
На краткий миг он встретился со мной взглядом, а потом повернулся обратно к лошади, так и не ответив. Я посмотрела на Китадо, вымокшего не только от дождя, но и от пота, и он едва заметно покачал головой.
Больше я не стала задавать вопросов.

* * *

Пока генерал Китадо отдыхал, Рах разжег костер из собранного Тором хвороста. Я была против, но стены в храме были каменные, а нам нужна была горячая вода, и потому я сдалась, понадеявшись, что никто не заметит дым, просачивающийся из-под крыши храма.
Я внесла внутрь седельные сумки и поставила котелки, чтобы набрать дождевой воды, но левантийские лошади не позволили мне ими заняться, даже Дзиньзо, хотя я весь день скакала на нем. Мне страшно не хотелось оставлять эту работу Тору, но лошади не дали мне выбора. Юный левантиец пошел обратно в лес за дровами, но вскоре вернулся с пустыми руками и с привычной уже хмурой миной объявил:
– Сюда приближаются люди.
Я напряглась.
– Люди? Какие?
Он пожал плечами и нетерпеливо взмахнул рукой.
– Не знаю. Люди. Кисианцы.
– Кисианцы? С какой стороны?
– Они на дороге, направляются сюда.
Трудно сказать, что больше завладело моими мыслями – страх или радостное предвкушение. Люди принесут новости, но люди могли и доставить неприятности.
– Мне их убить? – спросил Тор настолько беззаботно и с явным желанием помочь, что я не сразу осознала значение его слов.
– Убить? Нет! Не убивай их, то есть… пока не надо. Что плохого они нам сделали, почему ты вдруг решил их убить?
Тор покраснел и снова угрюмо нахмурился.
– Вы же скрываетесь. Убить тех людей было бы безопаснее, – с легкой обидой объяснил он. – Или мне пойти с ними поздороваться? Уверен, это произведет впечатление.
Он показал на свое лицо, и был прав. Объяснить кому-либо, почему два левантийца путешествуют с двумя кисианцами, было бы подвигом.
– Далеко они отсюда?
– Могут быть здесь с минуты на минуту.
Я коснулась чехла с Хацукоем.
– Вооружены?
И снова он нетерпеливо пожал плечами.
– Точно не скажу, но ведь ножи нетрудно спрятать.
Я чуть не рявкнула, что и сама прекрасно это знаю, но вместо этого указала на лошадей.
– Они не позволили мне ими заняться. Сделай все необходимое и…
С дороги послышались голоса и топот копыт, и я едва сдерживалась, чтобы не вытащить лук из-за спины. Ведущая к святилищу Отобару дорога здесь и заканчивалась. Старый путь паломников еще носил следы былой славы – потрескавшиеся и потемневшие от непогоды статуи, выбитые на камнях изречения и заросшие цветочные клумбы, когда-то наверняка великолепные.
К нам приближались три молодых человека, их лошади были нагружены поклажей.
– Добрый вечер, – выкрикнула я. – Вы хотите передохнуть в святилище?
– Вечер добрый! – отозвался один из путников. – Именно. В округе не найти другого укрытия, неудивительно, что в такую погоду мы оказались здесь не в одиночестве.
– Разумеется. – Я подождала, пока они приблизятся, и добавила: – Надеюсь, для вас не составит неудобств разделить с нами кров.
Предводитель отряда, явно состоятельный молодой человек, судя по лошади и одежде, улыбнулся и уважительно поклонился.
– Конечно, госпожа. В такие трудные времена все мы должны держаться вместе.
Он оглядел поляну, и хотя генерала Китадо не было видно, он отдыхал внутри, но Рах и Тор занимались своими делами, опасливо поглядывая на вновь прибывших.
– Эти левантийцы нам не враги, – сказала я, предвосхищая вопрос. – Какую бы роль они ни играли в чилтейском вторжении.
– Их принудили в этом участвовать, – пробормотал один из путников – юноша с изящно постриженной бородкой, делящей подбородок пополам. – А еще они – наши освободители.
– Да, – согласился третий, удивив меня едва сдерживаемым пылом. – А если им доверяет сам доминус Виллиус, то и нам негоже в них сомневаться.
Эти слова как будто ставили финальную точку в разговоре. Все трое спешились и начали обустраиваться на ночь. Я уставилась на них, пытаясь осознать значение сказанного. Это была какая-то бессмыслица, но я сообразила, что они поклоняются Единственному истинному Богу – никаких семейных символов, одежда простая, хотя и сшита у хорошего портного, и каждый носил серебряное ожерелье на шее. У двоих оно было спрятано под одеждой, а у бородатого серебряная маска гордо висела напоказ поверх одежды.
Вера в Единственного истинного Бога никогда не была популярна при дворе. Кисианцы обычно скрывали веру в него – уж слишком просто было приравнять ее к предательству и поддержке врагов. Мир состоит из нюансов, но жизнь при дворе научила меня, что власть имущие должны убеждать народ в том, что это не так. Мы и они, хорошее и плохое, правильное и неправильное – самые мощные послания всегда проводят резкую границу.
– Ты сказал «доминус Виллиус»? – спросил Тор, когда Бородач заносил свою поклажу в ворота храма.
Юный кисианец поднял брови, несомненно удивившись, что Тор говорит на нашем языке.
– Да. Мы слышали о его возрождении и как раз идем в Когахейру, чтобы присоединиться к нему.
– Возрождении?
Кисианец опустил тяжелую сумку и выпрямился, слегка хрустнув суставами.
– Единственный истинный Бог благословил его новой жизнью, окончательно доказав истину, в которую все верили, что доминус Виллиус – Вельд Возрожденный. Мы идем, чтобы служить ему, как велит долг всем последователям Истинной веры.
Прежде чем Тор успел задать вопрос, Рах обернулся от костра.
– Лео?
За этим последовал напряженный разговор – сидящий у огня Рах подался вперед, указывая на вновь прибывших, а Тор что-то ворчал в ответ, и я вспомнила доминуса Виллиуса на вершине холма у Рисяна, в окружении левантийцев. Похоже, они высоко его ценили, предпочитая охранять лично, а не доверять эту задачу чилтейцам.
Что бы ни встревожило Раха, он хмуро замолчал, и путники стали раскладывать свои пожитки в другом углу святилища. У меня была уйма дел, но, когда Тор пошел обратно к лошадям, я просто тупо стояла на месте, как будто застряла меж двух миров. Они не знали, что я их императрица, их богиня, но все равно – они ведь ехали к императору-левантийцу и поклонялись чилтейцу. Неужели все кисианцы вскоре станут такими, если у меня ничего не выйдет? Если империя падет? А может, уже слишком поздно?
Нас и самих нельзя было назвать болтунами, но когда к нам присоединились трое паломников, в тот вечер у костра установилась такая глубокая и неловкая тишина, что мне хотелось поскорее избавиться от соотечественников. Пусть я и не понимала языка или традиций левантийцев, но они вели себя разумно. А в присутствии кисианских адептов Единственного истинного Бога мне становилось не по себе.
– У нас есть вино, мясо и хлеб, и мы с радостью ими поделимся, – сказал тот, которого я сочла их предводителем. – Помощь ближним приносит нам радость.
В доме дровосека генерал Китадо показал мне, как размять оставшийся рис и превратить его в лепешки, завернутые в вощеную бумагу. Больше у нас ничего и не было, а путь предстоял неблизкий, так что я с невольным облегчением приняла дары, не предложив ничего взамен. Не слишком гостеприимно, но со мной было двое раненых и предстояла долгая дорога.
Мясо и хлеб оказались свежими, и стоило мне увидеть разложенную у костра провизию, как у меня потекли слюнки. Сколько уже дней я не ела нормально?
Рах указал на мясо и вполголоса заговорил. Тор ответил, нетерпеливо пожав плечами. Диалог продолжился, и, понаблюдав за ними какое-то время, паломники тоже начали тихо переговариваться о том, за сколько дней они доберутся до Когахейры. Они еще спорили на эту тему, когда Тор взял ломоть лепешки, какие обычно делают чилтейцы, положил на нее мясо и свернул. Он показал полученный рулет Раху, который одобрительно кивнул, и передал генералу Китадо, сидевшему у стены храма в нескольких шагах от костра.
Мои щеки вспыхнули от стыда за то, что я не позаботилась о нем сама, слишком уж была поглощена наблюдением за странными путниками. Генерал Китадо поблагодарил молодого левантийца, явно не заметив, что указания тому дал Рах.
– Давно вы устроили здесь лагерь? – спросил предводитель паломников, хотя ответ и был очевиден.
– Сегодня вечером, – ответила я, понимая, что на самом деле они хотят знать, кто я такая и куда мы направляемся.
Подозревали ли они? Я их не знала, но если они пришли из Мейляна, то могли меня узнать.
Я поменяла позу и тему разговора.
– Вы сказали, что идете к доминусу Виллиусу в Когахейру. Не боитесь идти туда, ведь там левантийцы?
– Истинная вера поглощает страх, сударыня, – ответил молодой человек, коснувшись спрятанной под простой одеждой подвески. – А кроме того, наш император-левантиец принес присягу по кисианскому обычаю и собирает союзников, у него нет причин портить с нами отношения.
Принес присягу и собирает союзников. Слова кольнули ледяным страхом прямо в сердце, и я невольно посмотрела на генерала Китадо. Моя мать годами ковала альянсы, но почти все ее союзники были на севере, который опустошило чилтейское вторжение, на севере, сожженном и сломленном, на севере, склонившемся перед чужеземным императором. Я все явственнее чувствовала, как стены вокруг меня смыкаются и я не могу их раздвинуть, не могу избавиться от страха, что мое дело уже проиграно, а империя живет дальше без меня.
– Говорят, он хочет жениться на императрице Мико, – продолжил молодой человек, явно не заметив, как меня сковал ужас. – Так люди с большей готовностью его примут.
– Вы хотите, чтобы вами правил император-левантиец? – спросил из тени за костром генерал Китадо.
– Мы хотим императора, который не подавлял бы нашу веру, как годами делали Отако и Ц’ай.
Его тон стал воинственным, юноша гордо вздернул подбородок, словно бросая раненому военному вызов. Не знаю, как бы поступил Китадо, будь он в полном здравии, но он мягко продолжил:
– А не боитесь, что правление левантийцев разрушит все, что делает нас кисианцами?
– Похоже, многие простые люди этого опасаются, – признал предводитель паломников, доказав, что я была права относительно его социального положения. – Но если он женится на кисианке и выберет союзников среди кисианцев, будет есть нашу пищу, говорить по-нашему и жить по кисианским обычаям, то разве он не кисианец?
Тор мрачно нахмурился и стиснул зубы, но промолчал.
– Я вижу ваш страх, – сказал бородатый паломник, с улыбкой наклонившись ко мне. – Но не бойтесь перемен. Все мы в руках божьих, и всегда были, даже когда молились духам воды, луны и леса. Пора отбросить все это и стать свободными.
Он протянул мне свою подвеску, и в свете костра серебро сверкнуло почти как золото. Маска Бога. Я не взяла ее, и бородач придвинулся ближе, а его услужливая улыбка стала еще слаще, как будто он утешал потерявшегося ребенка.
– Мы не властны над этим миром, а значит, бороться с переменами – все равно что драться с тьмой и орать на нее.
– Вот что предлагает ваш бог? – спросила я каким-то чужим голосом, настолько у меня свело горло. – Капитулировать? Сдаться без борьбы?
– Вовсе нет, сударыня, просто мы должны строить новое, а не цепляться за старое.
Он взял меня за руку и вложил мне в ладонь свой кулон. Я вздрогнула от его прикосновения.
– Бог будет ждать вас, когда вы будете готовы его услышать.

* * *

Несмотря на присутствие паломников, той ночью я спала лучше, чем в прочие с тех пор, как мы покинули Мейлян. Возможно, я просто привыкла спать на твердой земле под нескончаемым дождем или меня успокаивало присутствие богов. Наших богов. Я не нашла в себе сил отказаться от предложенного кулона, но сунула его на дно котомки, где он не попадется мне на глаза.
Когда я проснулась, толстые и пыльные балки святилища отбрасывали тени в рассветных лучах солнца. Я слышала, как паломники укладывают вещи и тихо переговариваются, а за решетчатыми ширмами дождь с ожесточением барабанил по земле. Не желая встречаться с троицей предателей, я плотнее завернулась в отсыревшее одеяло и решила поспать еще немного, но из головы никак не выходили мысли о той подвеске и легкости, с какой молодые люди отказались от нескольких поколений кисианских правителей. Я твердила себе, что это исключение из правил, они не говорят от имени всего народа, и все же меня одолевали те же страхи и сомнения. Остались ли у меня хоть какие-то союзники?
Услышав лихорадочный стон, я резко выпрямилась. В нескольких шагах от меня на смятом почти в узел одеяле лежал генерал Китадо. Он вскрикнул и перекатился на бок, оставив после себя кровавое пятно.
Я подползла к нему на четвереньках.
– Генерал?
Он дернулся, но не ответил. Я похлопала его по плечу, Китадо вздрогнул, открыл мутные глаза и уставился на меня, словно никогда прежде не видел.
– Ваше величество?
Я огляделась, убедившись, что наши незваные спутники далеко и ничего не слышали.
– Генерал, вы не настолько хорошо себя чувствуете, как пытались меня убедить.
– Просто устал, ваше величество, – с натужной улыбкой сказал он. – От боли мне трудно спать.
– У вас снова кровотечение. Вам нужен лекарь. Я могу поехать в Сян одна, а вы тем временем…
– Нет.
Я нахмурилась.
– Если вы умрете, то никому не принесете пользу, Китадо. Я прикажу вам ехать в ближайший город, если так нужно.
– Это я должен заботиться о вашей безопасности, а не наоборот. Командующим императорской гвардии становятся не для того, чтобы жить дольше.
– Но…
– Мико… – Когда он назвал меня по имени, я закрыла рот, а он улыбнулся одними губами. – Я умру в любом случае, осмотрит меня лекарь или нет. В какую бы игру мы ни играли, как бы ни притворялись, мы оба знаем, что мои дни сочтены, буду ли я отдыхать или двигаться. Нет, прошу вас, позвольте мне умереть спокойно. Это последнее желание умирающего – я не хочу цепляться за фальшивую надежду, а хочу выполнить свою задачу. Пусть мы не уверены в преданности светлейшего Бахайна, но он достойный человек, а его сын – ваш друг. Если я буду знать, что вы в безопасности с ними, в Сяне, то умру с чувством выполненного долга.
Я посмотрела на глубокий разрез, из которого сквозь рваные повязки сочилась кровь. Днем генерал Китадо скрывал рану под доспехами, а по ночам Рах мыл ее и перевязывал чистыми лоскутами из запасного одеяла; их молчание внушало мне надежду.
– Простите, ваше величество, – сказал он, и его натужная улыбка исчезла.
– Нет, это вы меня простите. Я должна была оставить Раха истекать кровью там, на болотах. – Каждое слово было пропитано горечью. – Если бы мы сразу поехали дальше, то опередили бы поисковые отряды левантийцев.
– Что сделано, того не воротишь. Смотрите в будущее, ваше величество, не оглядывайтесь назад. – Китадо кивнул Раху, наблюдающему за нами неподалеку. – По крайней мере, он выплатил свой долг. Он все знал, хотя вы и не знали. Некоторые раны не сумел бы излечить даже лекарь Кендзи.
– Он спас Кина от смерти, когда тот наполовину обгорел.
Китадо выдавил улыбку.
– Император Кин был богом, ваше величество. А я простой солдат. А теперь нам пора в путь, если мы хотим достичь Сяна.
Мне хотелось поспорить, сказать ему, что все будет хорошо, потому что я тоже богиня и желаю этого, но это были слова ребенка, и я проглотила их, помогая ему сесть. Рах наблюдал за нами с другой стороны святилища. Китадо посмотрел на него, и они обменялись понимающими взглядами, полными уважения, которому я могла только позавидовать. Пусть они выросли в разных местах и поклонялись разным богам, но оба были воинами и носили свою честь и силу духа как плащ. Мы с Танакой тоже это изображали, но Китадо завоевал уважение по праву, а я, похоже, всегда буду принцессой, нуждающейся в защите.
Мы съели остатки припасов, попили дождевой воды, текущей с откосов крыши, и покинули Отобару. Рах и Тор усадили Китадо в седло, а Дзиньзо вел себя нервно. Сев на лошадей, левантийцы стали с ними одним целым, и я слишком ясно осознала свою неуклюжесть.
Казалось, дождь намеревался нас утопить, забарабанив с нарастающей яростью, как только мы поскакали на восток; и все же мы двигались с панической поспешностью, не имеющей отношения к погоде, все дело было в Китадо. Не я одна посматривала на него с тревогой. Я твердила себе, что он выдержит дорогу. Что он поправится. Перед отъездом Рах перевязал его рану, и они о чем-то переговаривались, пока он этим занимался, хотя и не понимали друг друга.
Прошло уже несколько дней с тех пор, как мы оторвались от преследователей-левантийцев, с тех пор как мы встречали кого-либо, кроме случайного путника, и я перестала оглядываться через плечо. Но все равно мое сердце чуть не остановилось, когда я услышала топот копыт за спиной.
Рах и Тор услышали этот звук одновременно со мной и быстро переговорили, прежде чем Тор указал на обочину дороги.
– Похоже, пять всадников. Нам лучше спрятаться.
От внезапной остановки Китадо качнулся в седле, но поднял руку, показывая, что не нуждается в помощи, когда я бросилась к нему.
– Быстро, – прошептал Тор, встревоженно махнув рукой. – Они появятся с минуты на минуту. Скачите в лес и успокойте лошадей. А мы скроем следы.
Я повела Дзиньзо в густой подлесок. Генерал Китадо последовал за мной, и мы пробрались сквозь зеленую завесу на маленькую поляну, но Китадо не удержался в седле и завалился на бок, рухнув на мою ногу как поваленное дерево.
Меня охватила паника, но я крепко схватила Дзиньзо за поводья и похлопала генерала по плечу.
– Генерал? Генерал!
Он дернулся, как будто внезапно проснулся, его бледное лицо исказила боль.
– Держитесь, – сказала я. – Я помогу вам спешиться.
Я соскользнула с Дзиньзо и бросилась к Китадо, почти позабыв о том, что нас преследуют, что вокруг существует что-то еще. Лишь хруст веток под чьими-то сапогами заставил меня обернуться. Рах вел под уздцы обеих лошадей, свою и Тора, а тот выглядел лишь смутным силуэтом где-то среди деревьев. Топот копыт приближался, стуча в ушах, но Рах бросил поводья и поспешил мне на помощь.
Он подхватил генерала Китадо, не дав тому упасть, а я закрыла глаза, вслушиваясь в грохот копыт, который накатывал как волна. Казалось, это длилось целую вечность, и мое сердце колотилось в том же бешеном ритме, но потом топот стал затихать. Я открыла глаза и увидела тяжело дышащего Тора, который всматривался в сторону неизвестных всадников. Он посмотрел на меня, но тут же отвернулся.
– Они даже не замедлили ход.
Рах положил Китадо на землю, и я подошла к нему, погладила по бледной щеке.
– Генерал? Генерал!
Его глаза на мгновение распахнулись, но он тут же прищурился под бесконечной бомбардировкой дождя. Рах встал, и через секунду дождь прекратился, падая на рубаху Раха, которую он растянул над нами как хилый навес.
– Простите, ваше величество, – просипел Китадо, быстро моргая. – Боюсь, я вас подведу.
– Ни за что, генерал, – ответила я. – Это я вас подвела. Умоляю меня простить.
Его покашливание перешло в гримасу.
– Вы делаете мне честь, ваше величество, но я сделаю вид… что этого… не слышал. Вы… наша императрица. Вы не можете… никого подвести. Не можете… поступить неправильно.
Упала тень, и я подняла взгляд на Тора.
– Нам нужен лекарь, – сказала я. – Нужно ехать в ближайший город и…
Молодой левантиец покачал головой.
– Я не буду продлевать мучения мертвого человека.
– Но он еще жив!
– Он мертв уже несколько дней. Пусть он уйдет с честью.
Я пыталась спорить, кричать на него и затыкать ему рот, но Китадо сжал мою руку, и я перестала думать о Торе.
– Ваше величество, – сказал генерал, и в его широко открытых глазах блеснуло отчаяние. – Пусть они заберут мою голову.
– Что?!
Трясущимся пальцем он указал на полуобнаженного Раха, неподвижно стоящего рядом с нами, хотя дождь уже капал с рубашки, которую он держал над нами.
– Я хочу, чтобы они… освободили мою душу… отдали ее богам.
– Но…
– Пожалуйста, ваше величество. Я не хочу застрять здесь в ловушке, в этом сломанном теле. Если есть хоть малейший шанс, что они правы… Обещайте, ваше величество, умоляю вас.
– Да. Конечно. Обещаю.
Даже если бы у меня было больше времени, я не стала бы спорить, но как только я дала слово, его темные глаза погасли, с губ сорвался вздох, и генерал грузно опустился на землю. Его рука выпала из моей, и он застыл. Как только его не стало, мои глаза наполнились слезами.
– Он хотел, чтобы Рах забрал его голову, – сказала я.
Не услышав ответа, я подняла голову на Тора и убедилась, что он меня слышал – его лоб прорезала складка.
– Ты тоже этого хочешь? – Он мотнул головой в сторону Раха. – Он не станет этого делать, если ты опять начнешь кричать.
– Сделайте это, – отрезала я. – Такова была его воля.
Тор пожал плечами, словно для него это ничего не значило, и заговорил с Рахом. Я не понимала, о чем они говорят, только утирала слезы мокрым рукавом, а потом Рах убрал рубаху, и буря снова накрыла меня своей печалью. Рах вытащил короткий нож, но ждал моего разрешения, и я не знала – то ли поблагодарить его за выказанное уважение, то ли ненавидеть за то, что принудил меня дать ответ.
Я кивнула и отодвинулась, чтобы он мог занять место рядом с генералом Китадо. Я не могла смотреть на это, а просто уставилась на нескончаемый ливень, вспоминая отсеченную голову Танаки, лежащую отдельно от тела.
Правы были левантийцы насчет освобождения души или нет, но с той секунды, когда Китадо перестал дышать, я осталась одна.

Глава 8
Кассандра 

Несмотря на все поучения Кочо насчет богатства, я ожидала, что дом Знахаря – нечто большее, чем просто полуразвалившийся особняк. Подъездная дорога к нему была вся в колдобинах, и экипаж трясло. Моя раненая нога стукнулась о дверцу, и у меня вырвалось болезненное шипение, прежде чем я успела сдержаться.
– Проклятье.
Девушка перевела на меня взгляд.
После того как богоподобный меня зашил, мне позволили вернуться в карету. Кочо немногословно описал ему ситуацию, и Знахарь молча взялся за дело. Это оказалось больнее, чем я ожидала, но после остановки для перекуса, отдыха и перемены одежды мы снова тронулись в путь, а внимательный взгляд молчаливой девушки был теперь все время обращен на меня.
Нескончаемый дождь заливал карету, а теперь он будто пытался снести с холма ветхий дом. С террас, окружавших имение, лились водопады, крутой въезд почти превратился в болото.
– Ну и дыра! – объявила я, хотя с тем же успехом могла придержать язык – никто из спутников меня не поддержал. И даже Она хранила молчание после стрелы.
По пути на запад императрица Хана просыпалась чаще, но хотя и выглядела теперь получше, смотрела главным образом в пространство, как и сейчас, и не произносила ни слова.
Экипаж поднимался вверх по дорожке, дом исчез из вида и появился только за следующим поворотом. С ним вместе надвигалось и гигантское дерево. Я наклонилась поближе к окну.
– Это дерево проросло сквозь крышу, – сказала я, хмуро всматриваясь сквозь дрожащее, залитое дождем стекло. – Зачем допускать, чтобы дерево росло внутри дома?
– Дерево? – впервые заговорила императрица Хана.
Не отталкивая меня, она протиснулась к окну, вынудив меня подвинуться. Мы уже приблизились, и теперь не осталось сомнений в том, что дерево в самом деле проросло сквозь крышу когда-то элегантного загородного дома.
– Допустим, случилась ужасная буря, обвалилась крыша, и дождь залил дом, – сказала я. – Листья падают и гниют, через десять лет грязи стало достаточно, чтобы семя пустило корни. Но обычно, если в доме появляется поросль, ее выдернет даже тот, кому не на что чинить крышу. Если только он не решил, что древесная крона – хорошая замена крыши, и не упустил из вида, что эта дрянь листопадная.
Императрица Хана разразилась хохотом. Он начался гортанным смешком. Я была рада, что сумела ее развлечь, но она смеялась так долго и таким ненормальным смехом, и я начала сомневаться, что она вообще меня слышала. Когда взгляд ее налитых кровью глаз обратился к девушке, я уже была в этом уверена.
– Почему сюда? – вопросила она повелительным тоном, словно с высоты трона Коя. – Для чего твой хозяин привез нас сюда? Это место не…
Голос императрицы угас, вся уверенность покинула ослабевшие губы. Взгляд округлившихся глаз метался по лицу молчаливой девушки, словно Хана в первый раз ее видела. А в карете внезапно как будто стало недостаточно воздуха.
– Саки? – сказала императрица.
Девушка склонила голову набок. Экипаж сбавил ход, резко остановился, и в дверях появился возница, по-прежнему укутанный в дождевик. А в дверном проеме дома показалась другая фигура, приветствуя нас, словно это поместье лорда, а не гнилая развалина.
Вышел Кочо, его седые волосы прилипли ко лбу.
– Госпожа, – сказал он, – переводя взгляд с молчаливой девушки на императрицу и обратно. – Как там Ходячая смерть? Больше не сквернословит?
Девушка покачала головой, бросила еще один взгляд на императрицу, а потом с мимолетной улыбкой приняла протянутую сморщенную руку Кочо и шагнула в дождь. Небольшое расстояние от кареты до дома она шла, явно не тревожась о том, что насквозь промокнет. Кочо двинулся вслед за ней, суетливо, как спешащий в укрытие пес.
– После вас, ваше величество, – сказала я, указав на открытую дверцу, за которой порывистый ветер кружил дождевую пыль.
– Я более не императрица, госпожа Мариус, и знаю, кого за это благодарить. Не хочу поворачиваться к вам спиной, вы способны вонзить в нее нож. Еще раз. – И она с издевкой изобразила легкий поклон. – После вас, госпожа Мариус.
Я могла бы с ней объясняться, умолять о прощении и обещать служить ей, дабы загладить свою вину, только это были бы действия человека с сердцем и совестью, действия женщины, которой не безразлично, что весь мир о ней думает. Нет, я не такая. Я сделала то, что требовалось, и как только получу, что хотела, тут же двинусь дальше.
И поэтому я лишь невесело усмехнулась и вышла под дождь. После двух проведенных в блаженной сухости дней я дрожала теперь от сырого, холодного прикосновения бури. Тугая повязка на ране не позволила бы мне бежать, но, прихрамывая, я поспешила к двери. Несмотря на влажный воздух, холл был благословенно сухим. Опыт пребывания в кисианских домах у меня ограничен, но, по-моему, даже в самом пустынном из них подобало иметь в прихожей что-нибудь, помимо пары выцветших акварелей и горшка, растрескавшегося так, словно изнутри проросли зубы. В глубину дома вел единственный коридор, полный теней. Одна из них, медленно приближаясь, обрела форму Кочо.
Пока я ковыляла мимо, держащий дверь слуга оглядел меня с головы до ног, даже не стараясь скрыть любопытство.
– Чего уставился? – рявкнула я, когда к нам подошел Кочо.
– Не обращай внимания. – Кочо сунул в руки испуганному молодому человеку пару посохов. – Она, похоже, задалась целью стать такой мерзкой и жалкой, как только возможно. Ты привыкнешь.
И он вышел обратно под дождь, чтобы со всем возможным уважением и почтением предложить руку помощи императрице Хане.
– А куда мне идти? – спросила я, опираясь на стену, чтобы облегчить нагрузку на здоровую ногу.
– Э-э-э… – Слуга открыл рот, снова закрыл и огляделся в поисках подмоги. Не найдя ее, продолжил: – Я не знаю. Там есть комнаты для всех… для таких… для… – И умолк, отстраняясь в тень за дверью, поглубже.
– Подопытных?
– Да, подопытных, – с облегчением выдохнул он. – Да. Я не знаю, какая твоя. Но уверен, Кочо… – Он склонился к старику, только что вошедшему вместе с императрицей Ханой. – Кочо, куда должна идти Ходячая смерть номер три?
– У меня есть имя, спасибо. Погоди – Ходячая смерть номер три? Есть еще такие, как я?
– Сейчас нет, но раньше… И хозяин… не называет подопытных по имени. Проще звать их в соответствии с душевными аномалиями.
– С чем с чем?
Слуга снова отступил в тень, его взгляд метнулся к Кочо.
– Не трудись отвечать ей, Лечати, – сказал старик. – Предоставь это мне.
– Лечати? – повторила я. – У него, значит, имя есть, а я Ходячая смерть номер три?
– Всего несколько дней назад ты не стремилась сюда попасть. – Кочо обернулся к Лечати. – Вот, покажи ее величеству комнату рядом с госпожой Саки. Я о ней позабочусь.
Взгляд императрицы метнулся к Кочо. Это имя что-то для нее значило. Саки. Есть старинная кисианская легенда о Саки, но эта девушка с проницательными лиловыми глазами вполне реальна.
С облегчением вздохнув, Лечати протянул Кочо посохи и поклонился императрице Хане. Это движение вынудило его выйти к свету, и теперь стало видно, что его кожа темнее, чем казалось сначала, темнее даже, чем у левантийцев. По берегам Ленты вели торговлю люди из разных стран, но за все время в Женаве я ни разу не видела никого, похожего на Лечати.
– Вот сюда, ваше величество.
Кочо проследил, как они удалились, потом сунул мне посохи. – Пригодится, чтобы как-то передвигаться, – сказал он. – И позволь предупредить тебя – отсюда уйти так же просто, как и попасть сюда. Ни ворот, ни стен, ни охраны. Теоретически ты можешь уйти, когда пожелаешь. Большинство подопытных хозяина здесь добровольно – он так предпочитает. Но ты, – он ткнул пальцем в мое лицо, – ты же слышала там, в повозке, что нужна ему живой и здоровой. Если сделаешь, что он просит, может быть, он даст тебе то, за чем ты сюда пришла. Если нет – одной раной на ноге не отделаешься.
– От пьянчуг в женавских канавах я слыхала угрозы и пострашнее, старик.
Кочо усмехнулся.
– Мне известно кое-что, чего не знают те пьяницы. То, что ты далеко не такая мерзкая и холодная, какой хочешь казаться. Так что просто давай, веди себя хорошо. И без фокусов, ладно?
Он ушел в глубину коридора и ни разу не оглянулся. Несколько секунд я раздумывала, стоит ли за ним следовать, но когда у тебя по палке в каждой руке, перспектива прогулки под ливнем выглядит не очень заманчиво. Я поковыляла за стариком.
Коридоры ветхого дома укрывала густая тень. Сквозь открытые проемы дверей и решетчатые окна проникал тусклый свет, а дождь нескончаемо лепетал, но не находил дыр в крыше. Вероятно, когда-то вода текла – на полу виднелись темные пятна оттертой плесени, потолок был местами неумело залатан. Лучше плохая крыша, чем никакой, однако Кочо предпочитал не смотреть на следы поспешной починки, как будто это его огорчало.
– Не всегда дом выглядел как сейчас, – произнес старик, оборачиваясь ко мне, пока я неуклюже ковыляла за ним. – В свое время он был величественным.
– Значит, Знахарь не так хорошо латает дома, как раны от стрел?
Губы Кочо скривились чем-то вроде усмешки.
– Это место ему не принадлежит. Он им просто пользуется. Я вырос неподалеку, в маленьком городке Эсвар у подножия холма. В детстве мы подговаривали друг друга бегать сюда. О Ларотах много судачили. Говорили, что они пожирают детей. Что умеют превращаться в летучих мышей. Что умрешь, если встретишься с ними взглядом. В общем, всякую чепуху. Дом уже тогда начинал приходить в упадок, но в нем и теперь можно увидеть величественную красоту. Если бы мы вошли через парадную дверь, ты бы увидела Двор глициний. Он, конечно, зарос и в этот сезон залит, но туда на турниры странствующих рыцарей собиралась когда-то знать всей империи.
– Что случилось с семьей?
– Прогнивший род.
Я остановилась у выгоревшего портрета бесстрастной молодой женщины, Кочо тоже застыл в нескольких шагах от меня.
– Говоришь это так, будто люди тоже начали гнить, как и дом.
Старик пожал плечами.
– Можно сказать и так. Несомненно, под конец они не слишком любили друг друга, и один уже не был полностью в здравом уме. Так бывает при неверно понятых душевных аномалиях, а у них, судя по летописи, уже несколько поколений не рождалось нормальных детей. Мой хозяин счел это весьма любопытным, а его трудно удивить.
Он последовал дальше, а за ним, как привязанная, поплелась и я, задержав еще на миг взгляд на портрете.
– Значит, развалившийся дом и угасший род. Почему же мы здесь?
– Слухи охраняют от любопытных взглядов.
– Как и стены, и ворота, и запертые двери.
Кочо обогнул угол и двинулся куда-то вглубь дома. Свет лился теперь не только со стен, но и маячил далеко впереди, отражаясь от пола.
– Ты так и не скажешь мне почему?
Старик снова пожал плечами, не оборачиваясь.
– Захочешь узнать, тогда и стрел не понадобится, чтобы не дать тебе удрать.
– Я здесь не по своей воле, старый… – зло огрызнулась я. – Если будет хоть один шанс сбежать, можешь не сомневаться, я им воспользуюсь.
– Ну, как скажешь.
Он в молчании шел мимо закрытых дверей, под все новыми заплатами на потолке. Свет становился ярче и наконец залил весь коридор. К запаху пыли теперь примешивалось что-то сладкое, и я закашлялась.
– Что за запах? – спросила я, балансируя палками в попытке прикрыть рукой нос.
– Цветы.
– И что за цветы так воняют?
– Гниющие.
Я перестала дышать носом, но запах все равно ощущался на вкус.
– Даже самые гнилые цветы не смердят так ужасно.
Кочо снова пожал плечами. Вонь, кажется, его не тревожила, но когда он обернулся ко мне, его глаза были влажными.
– Ты привыкнешь, – сказал он, шмыгая заложенным носом.
– Я привыкну? Да ты сам плачешь.
– Ладно, вонь омерзительная и приятнее не станет, но пройти дальше, минуя центральный зал, невозможно, так что… прикрывай нос рукавом и иди.
Я показала палки.
– Я же ранена, не так-то это просто.
– Тогда считай это наказанием, – произнес он сквозь рукав своего простого одеяния.
– Да пошел ты.
Он прищурил глаза в усмешке.
Со стороны коридора зал выглядел просто как огромная ярко освещенная комната, но, ковыляя следом за Кочо, я остановилась и посмотрела вверх. Дерево возвышалось над обоими этажами дома, его крона широко раскинулась, полностью перекрывая дыру в крыше. Дерево проросло и внутрь, его ветви и корни, извивавшиеся как змеи, покрывали все – от пола и до балюстрады огромной лестницы. То, что я сначала приняла за пестрый ковер, оказалось толстым слоем гниющих цветов. Гигантские синие и радужно-пурпурные цветы распадались в прах на когда-то деревянном полу, превратившемся теперь в земляной.
Взяв две свои палки в одну руку, я нагнулась и подобрала цветок, оказавшийся куда тяжелее, чем я ожидала. Цветы на дереве тоже выглядели тяжелыми, оттягивали ветки вниз, как плоды.
– Это что? – спросила я.
– Дерево.
Я выпустила переливающийся цветок, он шлепнулся в воду, а я взглянула на Кочо.
– Дерево? Столько болтовни про души и прогнивший род, и таков твой ответ?
– Другого у меня нет. Иди. Тебе наверх.
Кочо пробирался через это болото по тропинке из гладких камней. Останавливался на каждом, спихивал сандалией гнилые цветы, бормоча, что они будут скользкими под моими палками. Пока он трудился, я смотрела, как поверхность воды колышут капли дождя, который здесь звучал музыкальнее, чем снаружи.
Шлепки жирных капель сопровождали нас всю дорогу по лестнице. Она обвивала огромное царственное дерево, каждый вырост на узловатом стволе напоминал черты старческого лица.
Наверху лестница разветвлялась в два коридора.
– Сюда, – сказал Кочо, свернув в один из них.
Когда мы отошли от дерева, запах быстро угас, словно был чересчур тяжел, чтобы нас преследовать, и я снова при каждом вдохе задыхалась от пыли и старых благовоний. Если бы не мерцающая пыльца, оставшаяся на пальцах, все это показалось бы мне игрой воображения.
– Вот, пришли. – Кочо остановился у двери, ничем не отличавшейся от других, лишь одна бумажная панель отсутствовала – гнилой зуб в ровной улыбке. – Я велю принести чистый матрас для сна. Кормят тут три раза в день, а когда ты понадобишься хозяину, кто-нибудь тебя отведет.
– А когда не понадоблюсь – сидеть здесь как в заключении?
– Если хочешь, можешь ходить по дому, но в нем есть неприятные места, которые не чинили и не убирали, и здесь легко заблудиться. Внизу есть библиотека. Если ты умеешь читать.
Я взглянула на него, и он поднял руки в притворной капитуляции.
– Многие не умеют, – сказал он, открывая раздвижную дверь. – Я не пытался тебя оскорбить.
– Я хочу видеть Знахаря.
Кочо покачал головой.
– Нет, так не пойдет. Тут решает он, а не ты.
– Я здесь не для того, чтобы быть его игрушкой. Раз я здесь, пускай он меня исцелит.
Старик рассмеялся и указал на мою комнату.
– Устраивайся поудобнее. Тебя ждет еще много разочарований.
Моя комната оказалась просто клетушкой, пустой, не считая свежих циновок. Ни мебели, ни матраса для сна – ничего, лишь узкое и высокое окно. Ставни плотно закрыты, чтобы дождь не задувало под нависший карниз.
– И это все? Давай сразу договоримся…
Но шаги Кочо уже затихали где-то в глубине коридора.
Я едва не погналась за ним, но успела понять, что сейчас лучше не надоедать с вопросами. Лучше ждать, подыгрывать старику и потихоньку все вытянуть.
«Значит, ты наконец решила, что мы остаемся?» – спросила Она, прерывая долгое молчание.
– Пока – да. Но как только Знахарь вытащит тебя из меня, я сейчас же уйду.
«Кочо говорил…»
– Знаю я, что он говорил, – прошипела я, озираясь – не стоит ли старик до сих пор где-то в тени. – Только если он подумает… если все они будут думать, что я с ними сотрудничаю, они ослабят охрану. А до тех пор я буду хорошей девочкой.
Она рассмеялась, горько и недоверчиво, и больше ничего не сказала. Не впервые мне хотелось услышать Ее мысли, как Она может слышать мои.
Я нырнула в свою комнату и закрыла дверь, заперлась в изолированной коробке, пахнущей свежими циновками и дождем. Буря снаружи не утихала, и, прислушиваясь к ее стуку по крыше, я проверила стены – нет ли где скрытой в панели двери, поискала под циновками люки и перетащила из коридора сундук к высоко поднятому окну, чтобы можно было увидеть сад внизу. Под окном не было ни других крыш пониже, ни деревьев поблизости – это значило, что, если бы даже в окно удалось протиснуться, двумя этажами ниже только разросшиеся кусты. Лучше уж просто выйти в дверь. У Кассандры Мариус для этого хватило бы уверенности, но та Кассандра уже перерезала бы всех этих чудаковатых ублюдков и пошла бы своей дорогой, соблазняя любого более неподатливого, чтобы получить желаемое. Да, Кассандра Мариус явно теряла хватку.
«Почему ты думаешь о себе как о ком-то другом?»
– Заткнись.
«Чего ради? Может, нам и недолго осталось быть вместе, но после всего, через что нам пришлось пройти, я заслуживаю большего, чем «заткнись» и «отвали», разве нет?»
– Если ты хотела лучшего обращения, надо было красть тело у кого-то другого.
«Это тело мое. Всегда было моим».
– Чушь собачья. Оно мое. Всегда было моим и будет всегда. А теперь заткнись, я иду искать Знахаря.
Я ждала, что Она станет спорить, но Она опять погрузилась в молчание. Я взяла свои палки и поковыляла по коридору. По лестнице поднялся Лечати с матрасом для сна, но понес его не ко мне – повернул в другой коридор и скрылся из вида. Когда я добралась до угла, он уже исчез, зато в воздухе носился далекий шум голосов. Раз Лечати занят, сейчас самое время отправиться на поиски Знахаря, но мое любопытство взяло верх. Я медленно кралась, осторожно ставила свои палки, чтобы никого не встревожить. Шаг за шагом голоса становились громче, прервались только ударом матраса об пол. Потом послышался суетливый топот, матрас развернули и приготовили. Я подобралась ближе. Дверь в середине длинного коридора была открыта, слабый свет, проникавший сквозь закрытое ставней окно, падал из дверного проема на пол коридора.
– Это за Песками, ваше величество, – объяснял Лечати, когда я подобралась так близко, что смогла разобрать слова. – Очень далеко отсюда.
– Тогда почему ты здесь? – послышался голос императрицы Ханы, как всегда властный.
– Я здесь с господином Торвашем. Обычно мы много странствуем, но уже примерно год, как мы здесь. Это очень красивое место, но не скажу, что мне нравится здешний холод.
Я шагнула под арку света, привычно потянулась к кинжалу. Клинка больше не было, давно пропал даже тот, который я прятала в сапоге. Я без оружия, в неведомом месте и с неизвестными людьми. В растущей панике сердце забилось чаще. Лечати снова заговорил:
– Еду скоро доставят, ваше величество. Могу я чем-то быть вам полезен?
– Нет, – устало ответила Хана. – Я отдохну.
Послышались шаги, и я отступила немного назад, чтобы не застали врасплох.
«Называется спряталась».
– Заткнись…
– Ходячая смерть номер три! – Лечати отшатнулся, чуть не уткнувшись в меня. – Я тебя не заметил.
– Прошу прощения, не хотела тебя пугать, – ответила я, еще раз воспользовавшись заученными манерами.
Я улыбнулась ему, а тело привычно приняло нужную позу, мешали лишь палки. Грудь выпячена, бедра заметны – пусть Кочо слишком стар и пресыщен, чтобы проявлять интерес, но юный Лечати мог оказаться слабым звеном, так нужным мне, чтобы получить желаемое.
Взгляд молодого мужчины скользнул по моему телу, и он тяжело сглотнул. Я сделала вид, что не замечаю, хотя нет ничего очевиднее неопытности юнца.
– Пришла повидаться с императрицей, – сказала я. – Но раз она намерена сейчас отдохнуть, возможно, ты мог бы показать мне окрестности.
Он уже кивнул и открыл рот, но из глубины комнаты донесся голос императрицы Ханы:
– Я еще не отдыхаю, госпожа Мариус. Оставьте в покое бедного мальчика и займитесь кем-нибудь более подходящего возраста.
Смущенный Лечати заглянул в открытую дверь, поклонился мне, а не императрице, и в глубоком смущении пронесся по коридору прочь.
Потом показалась императрица Хана – руки плотно сложены, одна бровь вздернута.
– Хотя… – продолжала она, – мне кажется, при всей вашей красоте вы гораздо старше меня. И если отвлечься от идеальных черт, на вашем лице немало морщин. Вы были бы настоящей красавицей, если бы выучились улыбаться как подобает. – И, улыбнувшись сама, императрица жестом пригласила меня войти. – Возможно, вы желаете попросить прощения за гибель тысяч моих людей и разрушение моего города?
Я не двинулась с порога. Ее улыбка не коснулась проницательных голубых глаз, а губы были стиснуты в тонкую линию, но, несмотря на ее явный гнев, убегать мне не хотелось. Во мне вспыхнул собственный гнев, и, стиснув рукояти палок, я вошла в комнату.
– Я здесь не для того, чтобы извиняться. Любой сделает все, что необходимо для выживания, вам это должно быть известно не хуже, чем мне.
– Но есть пределы. А сколько невинных жизней стоит ваша жизнь, госпожа Мариус?
– Пределов нет – столько, сколько потребуется. Когда умрете, холодной ночью вас не согреет благородная жертва. Скажите мне, что я неправа. Скажите, что не позволили бы умереть всему народу, если бы это могло вернуть вашего сына.
Тяжелый взгляд остановился на мне.
– Чего вы хотите?
– В Кое, в комнате с мертвецом, вы смотрели на мои руки.
– Да, смотрела.
– А зачем? Ожидали увидеть тот же знак, что у Кочо?
В глазах Ханы вспыхнуло неподдельное удивление, чуть ли не испуг. Взгляд метнулся к двери.
– И что там за знак?
– Длинная изогнутая линия, похожая на змею.
Облегчение? Она словно осела.
– Я не знаю, что ожидала увидеть у вас на руке, госпожа Мариус, но знаю, чего боялась. – Императрица указала на закрытое ставнями окно. На них был такой же резной узор, как и на ставнях у меня в комнате, но, как я ни всматривалась, он по-прежнему ничего не значил.
– Вот этого я боялась, – сказала императрица, когда стало ясно, что я не понимаю. – Видите его? Когда знаешь, что это, ты увидишь этот знак повсюду в доме, ведь Лароты им чрезвычайно гордились. Считали себя богами среди людей. Кисия едва не сгорела из-за этого.
Я склонила голову набок. Просто пересеченные линии, есть прямые, есть диагональные.
– Что это значит?
– Это вы и надеялись выведать у Лечати?
– Достаточно простым способом.
Императрица Хана снова скрестила руки. В ее комнате имелась простая мебель, даже маленький стол, но она не приглашала меня сесть или хотя бы пройти дальше и прикрыть дверь. Несмотря на властное приглашение, я осталась нежеланным гостем, вторгшимся в ее пространство.
– Если я расскажу, вы оставите юношу в покое?
Я рассмеялась.
– Уверяю, ваше величество, я не собиралась его мучить. Я весьма хороша в своем деле. Он бы наслаждался безмерно.
– Он так молод, что годится вам в сыновья.
– А император Кин был так стар, что годился вам в отцы, – я постучала по подбородку, изображая попытку вспомнить. – Разве он не был влюблен в вашу мать? Я уверена, именно поэтому все богатеи Женавы потешались, услышав об этом браке.
Выражение ее лица осталось впечатляюще бесстрастным, даже когда я продолжила:
– И к тому же вы одарили его внебрачными детьми.
Императрица подняла брови.
– Вы закончили? – с холодной вежливостью поинтересовалась она.
– Да, пожалуй.
– Хорошо. Но вам стоит приложить побольше стараний, чтобы ранить меня, госпожа Мариус. Вы сейчас не представили мне ни фактов, ни домыслов, о которых мне до сих пор не было известно. Тем не менее мне давно уже не доводилось обмениваться оскорблениями без необходимости при этом подавать чай, улыбаться и надеяться, что булавки не посыплются из моей прически прямо на стол. Так что уж постарайтесь, найдите что-нибудь новое. И, какими бы ни были мои действия, все же я не такой уродец, как вы.
Мои слова отскочили от ее брони, но ее слова глубоко меня ранили. Одно слово «уродец» заключало в себе все насмешки детей в приюте, все пинки и плевки, что мне доставались, все испуганные взгляды родителей и всю жизнь, проведенную с Ней. И по еле заметной улыбке императрицы Ханы я поняла, что все это отразилось у меня на лице.
– О, мой арсенал пополняется, – сказала она. – Я надеялась, вы станете более достойным противником.
Я сжимала палки и как никогда жаждала получить бутылочку Пойла, чтобы расслабить мускулы. Все бы отдала за полную флягу, утопить в ней свои проблемы.
В коридоре послышались шаги, и мы обе обернулись, неожиданно дружно.
В дверном проеме появился Кочо.
– Вот ты где, – с явным облегчением выдохнул он, а потом обратил взгляд к императрице. – Я прошу прощения за то, что потревожил ваш отдых, ваше величество. – Он выделил слово «отдых» быстрым взглядом, брошенным в мою сторону. – Но хозяин желает вас видеть.
– У него для меня есть новое лекарство с отвратительным вкусом?
– Очень может быть, ваше величество.
– Если он желает понапрасну растрачивать время на столь бессмысленное занятие – что ж, я непременно приду.
Вот она, та ужасающая императрица, когда-то принимавшая меня в тронном зале Коя, вся такая царственная, пугающая и властная. А теперь Знахарь просто вызывает ее к себе.
– И я тоже пойду, – сказала я. – И сейчас же увижусь со Знахарем.
Кочо не стал напоминать мне, что я здесь не властна, а лишь пожал плечами.
– Как хочешь.
Я остановилась в дверях.
– Он уже спрашивал обо мне?
– Нет. Тебя хочет видеть хозяйка. Просто ради нескольких предварительных испытаний, чтобы знать, чего ожидать и как ты отреагируешь.
Императрица Хана ждала в коридоре, но я не двигалась. Мне хотелось, чтобы Знахарь меня освободил, но одно слово «испытания» вызывало в памяти все страшные истории про этого человека, которые я слышала раньше, – о чанах с трупами, о людях, пропадавших посреди ночи, а потом возвращавшихся искалеченными. Кочо был достаточно любезен со мной, но сам безупречный Знахарь горделиво восседал на коне, держа в руке лук, и смотрел на меня как на забавного слизняка, которому он соблаговолил помочь.
«Если ты туда не пойдешь, за тебя это сделаю я».
– Я могу и сама, спасибо, – сказала я, не заботясь о том, что говорю вслух, ведь они знали, какая я. Эта свобода принесла с собой неожиданный порыв радости, и, уже выходя, я добавила: – И вообще, ты не сильна в ходьбе.
«А могла бы, если бы ты иногда позволяла мне попрактиковаться, свиная ты туша».
Кочо рассмеялся, предоставив императрице Хане в недоумении переводить взгляд с него на меня.
– Не пойму, что смешного?
– Кайса.
– Кайса?
Старик указал на меня.
– Вторая душа внутри нашей Ходячей смерти. Она милая. Ну, идем?
Я все медлила, застыв в коридоре перед комнатой императрицы.
– Ты всегда Ее слышишь?
– Я много чего слышу. – Кочо отвернулся и зашагал по коридору. – Идем, они ждут.
«Кайса?» – спросила я, направившись за ним.
«Да?»
«Значит, так тебя зовут?»
«Я… я думаю, да. Мне всегда нравилось это имя. И, мне кажется, оно больше подходит к моему лицу, чем Кассандра».
Шевельнулась тревога, но я отбросила ее и поковыляла дальше.

* * *

Госпожа Саки и Знахарь ожидали в хорошо освещенной комнате, где имелись пара рабочих столов, какие-то полки и два настоящих стула, напомнивших мне о доме. Несмотря на потрепанный вид, в кисианском поместье они выглядели неуместно.
Нас не приветствовали ни единым звуком, слышался только отдаленный рев дождевых потоков, и тихо шуршало перо по бумаге. Знахарь и его молодая жена бок о бок сидели на высокой скамье возле рабочего стола, склонив головы над одним длинным пергаментным свитком, придавленным по краям сосудами. Они не произносили ни слова, только что-то писали, поглощенные этим занятием.
Кочо откашлялся. Ни один из хозяев не обернулся, но Знахарь поднял руку.
– Благодарю, Кочо. Ты останешься ассистировать Саки.
– Да, хозяин.
Старик указал нам на стулья, приглашая сесть и ждать. Императрица Хана, кажется, этого не заметила – она сосредоточенно рассматривала профиль госпожи Саки. Переводя взгляд с императрицы на Саки, я не видела ни малейшего сходства. Несмотря на преданность Кисии и свою репутацию, императрица больше напоминала чилтейку, чем кисианку. Госпожа Саки выглядела классической кисианкой, насколько это вообще возможно, разве что глаза у нее были необычного цвета.
– Теория любопытная, – произнес Знахарь, и госпожа Саки поднялась со скамьи. – Но у нас может оказаться недостаточно времени для проверки. Императрица…
Бросив предупреждающий взгляд на нас, появившихся в двери, Саки положила руку ему на плечо, и он смолк. Знахарь подошел к нам без приветственной улыбки, в его мимике она, похоже, просто отсутствовала. Может, он действительно та статуя, какой казался сначала – совершенная красота, высеченная из камня.
– Я хочу, чтобы ты меня исцелил, – сказала я, выступая вперед, навстречу ему. Сердце бешено колотилось от такой смелости. – Я хочу, чтобы ты извлек из меня эту… эту штуку.
«Я не штука».
Знахарь осмотрел меня с головы до ног, я никогда не видела подобного оценивающего взгляда.
– Сегодня ты здесь не для этого. И я не собираюсь обсуждать ни свои намерения, ни суть моих экспериментов ни с одним подопытным.
Он собрался пройти мимо меня, но я снова встала прямо перед ним, да еще и выставила вперед одну палку.
– Если я не получу желаемое, то здесь не останусь.
«Не старайся напрасно убедить их в своей самоуверенности».
Знахарь не удостоил меня ответом, лишь махнул Кочо.
– Ладно, хватит, – сказал старик и, вцепившись мне в локоть, потянул в комнату.
Он схватил стул, протащил по деревянному полу и поставил его с глухим стуком.
Кочо указал мне на стул.
– Сядь.
– Это обязательно?
Я крепче сжала ручки своих костылей.
– Нет. Но если не хочешь удариться головой, разумнее подчиниться.
– Головой?
– Просто сядь уже.
«Подчинись, Кассандра. Мы для этого сюда и пришли».
И я села, точно не зная, кому подчинились ноги – мне или Ей. Кайса. Это имя эхом отозвалось в моих мыслях, и я попыталась отбросить пришедший вместе с ним страх. Она так легко взяла верх надо мной в ту ночь возле Коя.
«Не думай об этом», – приказала я себе, надеясь, что Она не услышит.
Госпожа Саки наконец повернулась к нам, взгляд скользнул по Кочо, а потом упал на меня. Молодое лицо вспыхнуло от любопытства, и она мимолетно потерла большим пальцем правой руки остальные, словно пытаясь разжечь огонь. А потом протянула руку ко мне, осторожно, как будто боясь, что ужалят. Мягкие прохладные пальцы прикоснулись к моей щеке и каким-то образом повлекли через комнату, поплывшую перед глазами. Все вокруг обратилось в тени и эхо, а на голову словно набросили шерстяное покрывало. Потом невнятный гул перешел в голоса, и оказалось, что я смотрю на себя сквозь этот туман. Я сидела на стуле, выглядела растерянной и смущенной и часто моргала, прижав ладони к лицу.
«Что ж, неплохо», – произнес кто-то. Не Она, незнакомый голос. Нечто новое.
Я не слышала ответа, но ощутила его, радость и согласие, и мое изображение наклонилось, словно для изучения под другим углом. Сквозь туман показался Кочо, он с разинутым ртом переводил взгляд с меня на… меня.
Я пыталась стряхнуть пелену, застилавшую рассудок.
«Не волнуйся, ты к этому привыкнешь», – сказал новый голос. Хотя трудно расслышать слова, когда вдруг стало так тесно.
«Тесно? Где я?» – спросила я, но увидела руку, потиравшую большой палец об указательный, и ответ не потребовался. Он пришел сам собой.
Добро пожаловать в тело Саки Ларот.

Глава 9
Дишива 

Между нами поставили поднос, звякнули пиалы. Едва заметным властным жестом госпожа Сичи отпустила горничную, и мы остались разглядывать друг друга поверх дымящегося чайника. Чай не слишком распространен в степях. Его можно купить в Темпачи, и кое-кто из левантийцев пристрастился к нему, но это все равно был просто напиток. Здесь же это был каждодневный ритуал, вроде того, как мы чистим лошадей или проверяем уровень воды в бочках – мелочи, без которых день не будет полным.
Я поерзала на циновке. Мне не привыкать сидеть при разных обстоятельствах, от собраний до приема пищи, но кисианский способ сидеть на коленях отличался от нашего, и я задалась вопросом, не будет ли грубо скрестить ноги по-левантийски.
Госпожа Сичи протянула к чайнику руку, закрытую мерцающим шелком.
– Спасибо, что присоединилась ко мне, – сказала она на сносном, хоть и неуклюжем левантийском.
Я бросила взгляд на стоявшую рядом со столиком Нуру – единственную из свиты будущей императрицы, кто остался в комнате.
– Она пожелала выучить приветствие, чтобы ты почувствовала себя комфортнее, – слегка раздраженно сказала девушка. – Просто скажи «спасибо».
– Благодарю, госпожа Сичи.
Кисианка натянуто улыбнулась и налила мне дымящуюся пиалу чая. Цветочный и горьковатый, аромат оказался неожиданно приятным. Наливая себе, она заговорила снова, на этот раз на привычном мне переливчатом кисианском.
– Я очень рада, что именно ты отвечаешь за нашу охрану, капитан. – Нуру переводила так гладко, будто они это отрепетировали. – Очень важно ощущать себя в безопасности.
Я кивнула в ответ, не зная, говорит ли она правду или это завуалированный намек, что она ни капли мне не доверяет. Кисианцы сдержанны, и лицо госпожи Сичи оставалось неподвижным, как у статуи.
– И очень приятно иметь в охране женщину, на которую я могу полностью положиться, – продолжила Нуру, отставая от госпожи Сичи на несколько мгновений. – Уверена, ты уже заметила, капитан, что кисианские женщины не носят оружия и не занимают таких должностей.
– Да, я заметила. За исключением императрицы Мико, которую я видела в битве при Рисяне.
На лице дамы промелькнуло какое-то чувство, так быстро, что я не успела понять его значение.
– Да, – сказала она, и Нуру скопировала ее прохладный тон. – Императрица Мико всегда стремилась стать исключением.
Я не ответила, и госпожа Сичи двумя руками взяла пиалу и глубоко вдохнула ароматный пар. Подула на нее. Один раз. Два. Три. Затем опустила обратно на стол и сказала:
– Возможно, ты также заметила, что кисианкам не позволено присутствовать при обсуждении политики, даже будущей императрице. Даже если… – она впервые посмотрела прямо на меня, – союз, благодаря которому мы здесь сидим, целиком и полностью построен на моем замужестве.
Я изо всех сил постаралась не съежиться под этим ясным, немигающим взглядом. Сидеть на коленях внезапно стало в три раза труднее, чем раньше.
Чувствуя, что должна ответить, я произнесла:
– Да, заметила.
И снова она подняла пиалу и осторожно сдула пар.
– Не в моем характере проявлять слабость или безрассудство без серьезной на то причины, поэтому, надеюсь, ты поймешь, насколько мне сейчас трудно, капитан. Власть основывается на знании, и от этой власти зависит выживание, а я больше всего хочу выжить. Любая информация о постоянно меняющихся альянсах, которую ты можешь мне дать, будет весьма полезной. Мне не хотелось бы довериться не тем людям.
Несмотря на невыразительность, в голосе слышалась дрожь, которую я не могла игнорировать. Под маской скрывалось море эмоций, и я жалела эту женщину, но все же она была кисианкой, племянницей самого могущественного союзника Гидеона, и мне не следовало ей доверять.
Чтобы не смотреть на нее, я передвинула свою пиалу.
– Если… если Ги… император Гидеон решил не посвящать тебя в свои дела, то я не могу идти против его воли.
К моему удивлению, она улыбнулась.
– Полагаю, его величество слишком занят, чтобы даже обдумывать мою будущую роль. Я сомневаюсь, что удостоюсь его… внимания до нашей брачной ночи.
На ее щеках выступил легкий румянец, но прямота взгляда противоречила смущению. Я подумала, стоит ли ответить на честность честностью и объяснить отсутствие интереса со стороны Гидеона, но, пробыв в Кисии достаточно долго, чтобы понять, насколько их общество отличается от нашего, решила держать язык за зубами. Я не могла предсказать, как она воспримет мои слова.
Не получив ответа, госпожа Сичи поставила свою пиалу. Она не сделала ни одного глотка.
– Я была с тобой честна и открыта. Ты поймешь, что это не так часто встречается в Кисии, капитан. Ложь и манипуляции гораздо более полезны и привычны большинству представителей знати. В ответ я прошу лишь быть такой же честной со мной. Если тебе приказано не общаться со мной и не доверять мне, так и скажи.
Такого приказа не было, но все же, несмотря на ее демонстрацию уязвимости и то, насколько мне претило отношение кисианцев к своим женщинам, я не могла рисковать, сообщая ей даже те сведения, которые казались мне не особенно ценными.
Я поставила свою пиалу, такую же нетронутую.
– Мне жаль, что не могу быть полезной. Я сочувствую твоему положению и буду делать все, что в моих силах, для твоей защиты, но с моей стороны будет бесчестным разглашать то, о чем не говорит сам Гидеон.
Короткий кивок безо всякого удивления, хотя Нуру едва ли успела перевести мои слова.
– Надеюсь, что хотя бы в этом я могу на тебя положиться, капитан Дишива.
Она сомневается в моей верности? Намекает, что я намеренно позволю причинить ей вред? Я не могла понять, но выдержать ее жесткий, оценивающий взгляд было трудно.
– Конечно, госпожа Сичи.
Вот и все, что я смогла произнести, и с благодарностью приняла ее кивок, на любом языке означавший, что я свободна.
Нуру, исполняя обязанности служанки госпожи Сичи, раздвинула дверь и выпустила меня в сумрачный коридор. Вместо того чтобы закрыть дверь за мной, она тоже вышла, оставив госпожу Сичи в одиночестве.
– Она не строит против нас козни, капитан, – прошептала Нуру, переходя прямо к сути. – Кого бы из кисианцев ты ни считала нашими врагами, это не она. Нам трудно это понять, но у кисианцев брак означает, что она окажется полностью во власти Гидеона и будет нуждаться в его защите. С женами свергнутых императоров обращаются плохо, и она не станет исключением. Помни об этом в следующий раз. Прошу тебя.
Она ушла раньше, чем я успела ответить, и ее яростные слова эхом отдавались в груди даже после того, как Нуру закрыла дверь. Мечтая побыстрее убраться из душного дома, я зашагала прочь, не оглядываясь на золотую клетку госпожи Сичи.
С тех пор как мы прибыли в Когахейру, непрестанно шел дождь, лишь изредка давая миру возможность вздохнуть, но сейчас на камнях и грязи сверкало проглянувшее сквозь тучи солнце. С крыльца я заметила у конюшни Лашак и направилась к ней, но наткнулась на Ясса.
– Капитан Дишива, – с серьезным видом сказал он.
– Ясс эн’Окча.
Я попыталась изобразить отстраненную гордость, хотя не могла вспоминать о той ночи без стыда.
Его щеки вспыхнули, он смотрел куда-то поверх моего плеча, и я поняла, что он вспомнил о том же. Несмотря на мускулистую фигуру и серьезное лицо, я добавила стыдливый румянец к списку черт, делавших его юным, вместе с дрожащей улыбкой и беспечным смехом.
Я ожидала, что после неуклюжего приветствия он сразу уйдет, и вопросительно подняла брови.
– Ты хочешь мне что-то сказать, Клинок?
– Я… как я понял, тебе не хватает Клинков для защиты императора. Хочу предложить свои услуги.
– Ты говорил об этом с капитаном Тагой?
– Да, она понимает и уважает мое желание защищать императора Гидеона и дает свое согласие.
Мне до сих пор не хватало десятка Клинков, хотя я приняла уже многих, но я надеялась восполнить их число кем-нибудь из тех, кто не вызывал у меня неловкости.
– Тогда, конечно же, я буду рада тебя принять, – сказала я, не найдя причины для отказа. – Мы размещаемся в казармах внутри поместья. Найдешь их, пройдя по главному коридору к дальней лестнице. Там должен быть Кека, мой заместитель.
– Да, капитан. Спасибо, капитан, – сложил кулаки вместе Ясс.
Я хотела уйти, но он загородил мне путь, потом снова отступил.
– Прости, капитан. Я просто хотел сказать… – Он сцепил руки за спиной, с вызывающим видом встав по стойке «смирно». – Я хотел извиниться за ту ночь. Я безмерно тебя уважаю и сожалею о своих словах.
Мне следовало бы тоже извиниться. Он дал мне прекрасную возможность загладить свою вину, но я не могла выдавить ни слова. Он подарил мне слишком хорошую возможность перевалить ответственность за свои действия, и я ухватилась за нее, как утопающая за соломинку.
– Спасибо, – сказала я, и, прежде чем он успел что-то сказать или я успела произнести еще хоть слово или задуматься на мгновение дольше, чем следовало, я кивнула и ушла, забыв, куда собиралась.
На середине двора голос Лашак вернул меня на землю:
– Ди! Не проходи мимо, мечтательница.
Я обернулась, она помахала мне и улыбнулась, когда я присоединилась к ней у главной конюшни.
– Прости, я задумалась.
– Я заметила. – Она кивнула в сторону крыльца, где мы разговаривали с Яссом. – Мальчишка тут битый час околачивался.
– Какой из него мальчишка?
Лашак пожала плечами, ковыряя в зубах.
– Для меня все Клинки в первые годы службы – дети, Ди.
– Он хочет стать одним из моих Клинков и охранять Гидеона.
– Неужели? И это все?
Я вспомнила о той ночи в стойле Итагая и сжала кулаки. Новых партнеров найти было невозможно – у меня начались благоприятные для зачатия дни, а эпайю здесь не достать. Это, помимо прочего, добавляло разочарования в странном обществе, членами которого нам предстояло стать. Они тут что, заводят детей, когда им взбредет в голову, не думая о последствиях?
Лашак положила руку на мою.
– Как ты?
От сочувствия товарищей по несчастью всегда ком вставал в горле.
– Хорошо. Все время чем-нибудь занята. Не думай об этом.
Сжав мою руку крепче, Лашак зашептала на ухо:
– Вчера я услышала, что с Йисс это тоже случилось.
Я повернулась, пытаясь найти на ее лице следы лжи. Но обнаружила лишь кривую извиняющуюся улыбку, хотя не ей следовало бы приносить извинения.
– Тем удивительнее, что она проголосовала за то, чтобы не нападать на чилтейцев, – сказала я. – Они что… всех капитанов?
– По крайней мере, всех женщин. Из мужчин я слышала только о седельных мальчишках и новичках.
Я понимающе хмыкнула, хотя на самом деле ничего не поняла. В том, чтобы деморализовать пленников, опозорив их предводителей, есть смысл, но то, что чилтейцы выбрали своей мишенью только женщин, казалось абсурдным.
Зная, что Лашак тоже не в силах ничего объяснить, я пожала плечами, в равной мере пытаясь выбросить эту мысль из головы и из разговора.
– Я сделала, что ты просила, – сказала Лашак после недолгого молчания.
Я огляделась. Из левантийцев поблизости находился только Локлан э’Яровен, мой конюх, но он напевал себе под нос, осматривая копыта своей Лейи, и не мог нас слышать.
– Да, и что?
– Учитывая угол, под которым стрела вошла в плечо Гидеона, она прилетела с северной стороны. Башня там не используется, но в нее вполне можно попасть. В том районе в основном располагаются Клинки Кара и часть Беджути, если, конечно, предполагать, что стрелял левантиец.
– Человек, напавший на него с ножом, точно левантиец.
Лашак закивала.
– Я беспокоюсь.
– Я тоже. Не уверена, что мы справимся без него.
Лашак снова согласилась, а я вспомнила слова Нуру о будущем госпожи Сичи, что ее безопасность тесно связана с успехом и выживанием Гидеона. В некотором смысле это относилось ко всем нам.

* * *

Несмотря на нападение, Гидеон продолжил расхаживать по лагерю, как любой другой левантиец. Почти любой. Он носил алую императорскую мантию и часто находился в сопровождении посыльных или своих кисианских сторонников, но по большей части все равно выглядел как наш гуртовщик.
Я предложила, чтобы его, так же как и госпожу Сичи, сопровождали мои Клинки, но он отказался, даже после того как я напомнила, что нападавший был левантийцем.
– Если я стану судить обо всех по делам одного, то скоро буду воевать с собственным народом, – сказал он. – Вели Клинкам наблюдать издалека, но я не могу быть вашим предводителем, если без них не буду в безопасности.
Через несколько дней госпожа Сичи начала делать то же самое. Впервые я ее увидела, когда болтала с Лашак за утренней чашкой поттуна. Это стало нашим маленьким ритуалом, краткой передышкой после хаоса за завтраком. Отправляясь в ссылку, Лашак припрятала целый бурдюк и с тех пор растягивала его.
Мы стояли в утреннем тумане, прислонясь к стене конюшни, с видавшими виды жестяными кружками, содержимое которых для всех выглядело бы как вода.
– А это не госпожа Сичи?
Я стояла с закрытыми глазами, наслаждаясь жжением выдохшегося поттуна на языке.
– Госпожа Сичи? – Она пересекала двор в направлении главной конюшни, рядом шла Нуру и два Клинка на шаг позади. Они до сих пор странно выглядели для меня в алых плащах, и еще более странно было ходить по пятам за дамой, будто она новорожденный жеребенок. – Да, это она.
– Я ее до сих пор толком и не видела, она все время заперта в своей комнате или в том шелковом ящике. – Лашак прищурилась. – Хм, Гидеону почти можно позавидовать.
– Думаешь? – Я отпила еще глоток поттуна и покатала его во рту. – Она в твоем вкусе?
– В ее походке есть решительность. И она так гордо задирает подбородок, будто бросая нам вызов. Да, определенно она в моем вкусе. Но и Гидеон тоже, так что…
Она озорно улыбнулась, и я пихнула ее локтем.
– Даже не думай. Нам тут нужно поменьше проблем, а не побольше.
Лашак рассмеялась и опрокинула остатки поттуна, а госпожа Сичи подошла к какому-то левантийцу во дворе. Он чистил лошадь, выведенную на прогулку, – странный обычай, но все-таки не такой странный, как наблюдать за тем, как госпожа Сичи берет щетку и принимается за работу.
– Что она делает? – спросила я. – Она что, думает, мы не в состоянии ухаживать за своими лошадьми?
– Больше похоже, что это она не в состоянии ухаживать за лошадьми.
С помощью Нуру Клинок показывал госпоже Сичи, как лучше работать щеткой. Та смотрела, слушала, улыбалась, и вокруг стали собираться другие советчики.
– Ничто не разговорит левантийца быстрее, чем спор об уходе за лошадьми, – сказала я. – Похоже, она умная женщина.
– Или Нуру.
– Думаю, обе. Похоже, Гидеон заполучил стоящего союзника.
Лашак огляделась, держа свою кружку у губ.
– Думаешь, она намеренно ищет нашего одобрения?
Я кивнула в сторону госпожи Сичи. Накрыв ее ладонь своей, Клинок показывал ей круговые движения, улучшающие кровообращение в прохладную погоду.
– Если это не запланированный спектакль, то я смотрю на самое удивительное совпадение, которое когда-либо видела.
– А вот и Гидеон, – сказала Лашак, взбалтывая остатки поттуна в кружке. – Интересно посмотреть, что он обо всем этом думает.
– Вероятно, он одобрит, но… – Я допила свой поттун. – В любом случае мне пора идти прятаться и приглядывать, чтобы никто его не убил. – Я протянула кружку Лашак. – Спасибо.
– Увидимся завтра утром?
– Конечно, пока у тебя есть поттун.
Она прижала руку к груди.
– Ты меня просто убила. Значит, ты любишь мой поттун, а не меня.
Я подмигнула.
– Всегда.
На прощание я сложила кулаки вместе, чопорно сказала: «Капитан» и ушла, оставив ее хихикать, сама не в силах сдержать ухмылку.
Я не прошла и половину пути к Гидеону, как у главных ворот прозвенел гонг. Оставив императора под присмотром своих Клинков, я пошла туда, заранее нервничая при мысли о новоприбывших. День за днем лагерь в Когахейре становился все оживленнее. Когда мы прибыли, это был всего лишь дом, окруженный надворными постройками и натыканными в грязь шатрами, но каждый день приносил новых союзников, посланников и новые припасы. И кисианских лордов. Они приезжали склониться у ног нового императора и побороться за место при дворе.
– Кто там? – спросила я у пары стражников у ворот, кисианца и левантийца. Кисианец указал рукой и заговорил, но я подождала, когда его перебьет левантиец:
– Это… мирные люди, которые хотят войти.
– Кисианцы?
– Некоторые из них.
– Что значит «некоторые»? А остальные кто?
Левантиец глянул на своего кисианского товарища, и, вопреки языковому барьеру, они будто бы одновременно смутились.
– Ну, там несколько чилтейцев, капитан.
– Чилтейских солдат?
– Нет, не солдат. Крестьян. И парочка… э-э-э… честно говоря, капитан, я не знаю, откуда они.
Я хмуро посмотрела на обеспокоенное лицо стражника, обрамленное жестким капюшоном дождевика.
– И что им надо?
– Кажется, Рё, – он указал на кисианского солдата, – пытается сказать, что они хотят видеть Лео Виллиуса.
Он постучал по ключице, где Лео носил свой кулон.
Левантийцы традиционно приезжают издалека за советом заклинателя лошадей или отправляются в паломничество в великие святилища. Меня встревожило, что верующие считали Лео достаточно важным, чтобы пуститься в такое дальнее путешествие.
– Паломники, – вздохнула я, глядя на закрытые ворота.
С чилтейцами все понятно, но кисианцы? Как далеко простирается вера в этого бога?
– Мы их впустим, капитан?
Рядом кто-то кашлянул, и левантийский стражник изобразил нечто среднее между поклоном и приветственным жестом.
– Если они достаточно набожны, чтобы проделать такой путь, даже не зная, как их здесь примут, то просто встанут лагерем за воротами, если мы им откажем, – сказал Гидеон. – Пусть лучше будут у нас на глазах, тебе не кажется?
«Лучше бы мы всадили каждому в горло по стреле и оставили гнить, чем предоставляли Лео Виллиусу соратников», – подумала я. Но убийство невинных паломников не пойдет на пользу целям Гидеона.
Я окликнула болтавшихся неподалеку Клинков.
– Откройте ворота.
Они заворчали, но затем, оторопело сделав приветственные жесты, группа Клинков Кара и Яровен отодвинула засов и распахнула ворота, соскребая ими слой земли. Снаружи стояла маленькая разношерстная группа паломников. Какое-то время они смотрели на нас так же, как мы на них, и, вероятно, так бы и стояли, если бы вперед не выехали трое молодых всадников. За ними последовал человек, ведущий под уздцы мула, и две женщины в потрепанных платьях, передвигавшиеся пешком. Их взгляды метались туда-сюда. Следом несли закрытую коробку вроде той, в которой ехала на север госпожа Сичи. Четверо носильщиков промокли от дождя или пота, либо оттого и другого, так же как и пятый человек в такой же одежде, ведущий пару тяжело нагруженных мулов. Завершали процессию два вооруженных стражника, единственные из всех выглядевшие спокойно.
Скрип ворот умолк, оставив после себя притихший лагерь. Шум и суета сменились сотнями пристальных взглядов и шепотом. Две женщины прижались поближе друг к другу, но слуги, несущие шелковый ящик, пошли вперед. Один носильщик что-то прохрипел ближайшему кисианскому солдату, и тот указал ему на камень рядом с домом. Я считала его останками какой-то давно разбитой статуи, но ведь именно там высадили госпожу Сичи. Это что, специальное место для посадки в шелковые ящики? Как две такие разные культуры могут когда-нибудь стать единым целым?
– Я встречусь с этими людьми внутри, прежде чем они повидаются с Лео Виллиусом, – прошептал Гидеон и исчез, вне всякого сомнения, намереваясь произвести грандиозное первое впечатление.
И разбираться с новоприбывшими досталось мне. Я неохотно последовала за шелковой коробкой к месту высадки, не сводя глаз с кисианских стражников. Заметив Локлана, я дала ему знак присоединиться ко мне, и самый спокойный из моих Клинков протолкнулся сквозь собирающуюся толпу зевак.
– Капитан?
– Найди Нуру, как можно быстрее. Мне нужно, чтобы она переводила.
– Да, капитан.
Он убежал. Носильщики опускали ящик так медленно, что у них дрожали руки и ноги. Изнутри донесся голос, кисианский, но зычный, как у толстого торговца из Темпачи. Однако просунутая меж занавесок рука оказалась мягкой и тонкой, хотя жест непреклонно требовал внимания. Человек в мундире, тот, что вел мулов, поспешно подошел, поклонился и что-то затараторил извиняющимся голосом. За ним наблюдало множество кисианских солдат, но те, что могли слышать слова, лишь неуверенно переглядывались.
Меж раздвинувшихся занавесок промелькнул шелк, разлетелись легкие брызги воды. На мокрый, сверкающий на солнце камень ступила нога в деревянной сандалии и юбке из мерцающего синего шелка, затем другая. Проигнорировав протянутую руку слуги, из ящика вылез человек намного более молодой, чем я ожидала. Ни единого волоска не выбивалось из его гладко зализанного пучка, затянутого так сильно, что на лице не осталось ни единой морщинки. По крайней мере, до тех пор, пока он не сощурился из-за яркого солнца.
Подняв руку к глазам, он огляделся. При виде моего алого шелка его взгляд оживился.
Сделав два шага вперед, он указал на мой мундир и разразился тирадой на кисианском. По его позе я поняла, что он считает себя выше по положению. Посреди речи он сделал знак бога Лео, но на этом мое понимание закончилось, и мне осталось лишь гордо стоять, будто камень на степном ветру, и ждать Нуру.
Наконец она появилась. Спутанные волосы развевались, когда она, тяжело дыша, спешила к нам по двору. Подойдя, она жестом поприветствовала меня, потом поклонилась незнакомцу.
– Похоже, этот человек – паломник, – сказала я. – Пришел повидать Лео Виллиуса, я…
При имени священника тот выдал новую тираду, и Нуру сосредоточенно сощурилась. Ее ответ заставил его воздеть руки к небу и грубо указать на меня. Нуру произнесла мое имя и сказала:
– Его зовут лорд Ниши, капитан. Он паломник, желает видеть Лео Виллиуса, но его… смущают противоречивые сведения о том, убил его император или нет.
– Пожалуй, не стоит ему говорить, что и то и другое сразу, – пробормотала я. – А кто остальные?
Нуру посмотрела поверх моего плеча на толпу новоприбывших и указала на них лорду Ниши. Он ответил так надменно, что мне захотелось затолкать его обратно в шелковый ящик и отправить восвояси.
– Другие паломники, которые присоединились к нему ради защиты. Все они едины в глазах Единственного истинного Бога.
– Будь они прокляты, – буркнула я, ощущая на себе тяжесть их взглядов. – Ну, Гид… его величество сказал, что встретится с ними до того, как они увидятся с Лео Виллиусом. Скажи ему об этом и посмотрим, что он ответит.
Нуру повиновалась, но раздражения, которого я ожидала, не последовало.
– Говорит, что прибыл сюда, чтобы поклониться любому императору, который относится к… «Вельду Возрожденному» с должным почтением, которого он заслуживает в глазах Единственного истинного Бога. И еще что-то об одаривании ослами, но это, возможно, какая-то цитата.
– К Вельду? – Имя мне что-то напомнило. – Он говорит о Лео Виллиусе?
– Я не уверена, капитан. Спросить?
– Нет-нет, просто уведи их отсюда. – Локлан вернулся вместе с Нуру, и я махнула ему. – Пойди, предупреди Гидеона. Скажи, они хотят убедиться, что Лео Виллиус в безопасности, прежде чем поддержат нового кисианского императора.
Юный Яровен повторил мои слова тихим взволнованным голосом, я кивнула, и он умчался.
– Нуру, скажи лорду Ниши, что император скоро примет его и остальных паломников, и отведи их в тот большой зал с мягкими кроватями-сиденьями.
– С диванами?
– Да плевать, как они называются, – рявкнула я. – Уведи всех, чтобы они здесь не маячили.
Нуру сложила кулаки вместе.
– Капитан.
Я отступила в сторону, и Нуру с утонченной грацией госпожи Сичи жестом пригласила наших гостей внутрь. Все паломники последовали за ней, лорд Ниши даже оставил двух своих стражников и слугу во дворе. Слуга неодобрительно оглядел меня и что-то спросил у ближайшего кисианского солдата. Тот махнул в сторону конюшен. Я последовала за ним и двумя стражниками – убедиться, что они не доставят хлопот.
Нуру догнала меня на полпути.
– Капитан. Его величество желает поприветствовать гостей и ожидает, что ты присоединишься к нему…
– Так пусть подождет еще немного, – оборвала я, когда люди лорда Ниши исчезли в конюшне. – Пошли со мной. Мне нужен твой язык.
– Но, капитан, – возразила она, пробираясь за мной на цыпочках, чтобы не запачкать блестящие деревянные сандалии, намного более светлые, чем ее ноги. Я оглядела их, выгнув бровь, но Нуру только раздраженно цокала языком и пыталась обойти грязь. Когда мы подходили к конюшне, я уже почти не видела ее ног под брызгами.
Стражники и слуга лорда Ниши остановились неподалеку от двери, будто ожидая, что их кто-то обслужит, но внутри находились лишь два кисианца с эмблемой светлейшего Бахайна, с одинаковой настороженностью смотревшие как на них, так и на нас.
– Обратись к этим людям от моего имени, Нуру, – сказала я, выпрямляясь и расправляя плечи. – Спроси, сколько они намерены здесь пробыть. Будь милой.
– Я всегда милая. Это ты…
Я откашлялась и неохотно растянула губы в улыбке. Нуру прекратила препираться со мной и, запинаясь, заговорила с людьми лорда Ниши на кисианском. Слуга ответил, удивление на его лице быстро сменилось насмешкой.
– Он говорит, столько, сколько здесь пробудет их хозяин.
– Почему ты запинаешься, говоря с ним?
Нуру быстро взглянула на меня и потупилась.
– Я пробую кое-какие из уловок госпожи Сичи, капитан, – ответила она, будто сдерживая улыбку. – Здешние мужчины не такие, как наши. Думаю, этот хочет, чтобы я была незаметной и глупой, тогда он почувствует себя большим и сильным и будет отвечать охотнее.
Я хотела сказать, что она не должна быть незаметной и глупой ни для кого, но передумала.
– Спроси, они паломники или просто последовали сюда за своим хозяином?
– Капитан, какой смысл…
– Просто спроси. Мне нужно знать их цели, чтобы оценить угрозу.
Нуру вздохнула и улыбнулась каждому по очереди. Она явно весьма пристально наблюдала за госпожой Сичи. Жеманничать отвратительно, но я не могла не восхититься ее мастерством. Может, она все еще седельная девчонка, но Первые Клинки Торинов наверняка научили ее сражаться, охотиться, убивать и отрезать головы мертвым, освобождая их души. Если бы слуга лорда Ниши знал, на что она способна, он вряд ли стал бы так мерзко ей ухмыляться.
Но он хотя бы ответил на вопрос, в отличие от стражников, которых пришлось переспрашивать второй раз. Один лишь слегка покачал головой, другой кивнул и потрогал что-то у себя на шее, бросив взгляд на тяжело нагруженных мулов.
– Он говорит, конечно, он верующий, он…
– Что в сумках?
Нуру посмотрела на меня, но я не отводила глаз от кивнувшего, ерзавшего на месте. Нуру перевела мой вопрос, на этот раз немного более напряженно. Слуга выпрямился и разразился гневной тирадой. Не дожидаясь перевода, я сказала:
– Передай им, что я капитан императорской гвардии, и если они не откроют сумки для досмотра, их всех сбросят со стены.
Слуга злобно ткнул в меня пальцем.
Сбросив личину пай-девочки, Нуру перевела мою угрозу. Гневные речи слуги оборвались, он оскалился и рывком развязал первую сумку. От плотно набитых внутри шелковых одеяний, сандалий и белья разило ладаном. Я ощупала сумку, больше чтобы подразнить его, чем действительно ожидая что-то найти, затем кивнула. Пока он завязывал сумку и открывал следующую, Нуру прошептала мне на ухо:
– Его величество хотел, чтобы ты пришла немедленно, капитан. Зачем мы роемся в одежде лорда Ниши?
– Преподаем урок, – сказала я, но это было лишь полуправдой. Я думала о спокойствии Лео Виллиуса и о том, как его глаза блестят сквозь прорези маски, как у тех кукол много лет назад.
Содержимое второй сумки оказалось почти таким же, а в третьей, похоже, лежали пожитки двух стражников. Второй мул нес не мягкие сумки, а пару деревянных ящиков, вымазанных липкой черной субстанцией, чтобы предохранить от дождя. Я указала на них, и слуга со вздохом открыл одну крышку. Внутри на соломе покоилась груда маленьких книг. Точно такие же книги миссионеры Темпачи приносили в наши стойбища, и я отшатнулась от отвращения. Неудивительно, что кивнувший так смотрел на груз. Священная книга Единственного истинного Бога. Мне хотелось сжечь их все. Похоже, лорд Ниши явился не только повидать Лео Виллиуса, но и проповедовать.
Живот сковало ледяным страхом.
– Сколько?
Нуру задала вопрос и получила ответ:
– Сотня.
Я указала на книги.
– Скажи, что нужно получить разрешение императора Гидеона. Нужно отнести их в дом. Прямо сейчас.
Сообщение было доставлено. Они принялись возражать. Нуру напомнила, что они гости императора, и слуга неохотно уступил. Заламывая руки, он взял с собой стражника и повел мула к особняку. Нуру, спеша уйти, сделала несколько шагов вслед за ними, но я посмотрела на кивнувшего, который снова тронул кулон на шее.
– Спроси, хорошо ли он разбирается в вере в Единственного истинного Бога.
– Капитан…
– Будет гораздо быстрее, если ты перестанешь возражать и сделаешь то, что я прошу, Нуру. Мы сразу же уйдем. Спроси его.
Она подчинилась, сплетя длинные пальцы. Человек снова оправдал имя, которое я ему дала, и кивнул.
– Спроси, знает ли он о доминусе Виллиусе.
Нуру снова спросила, и человек снова кивнул.
– Он знает, почему его называют Вельд?
Опять кивок.
– Скажи, что я… интересуюсь их верой. Спроси, могу ли я встретиться с ним позже, чтобы узнать больше.
– Но…
– Просто спроси, – отрезала я, тревога разъедала меня, как изношенную попону.
Она спросила. Он снова кивнул, но медленнее. Затем впервые что-то сказал, посмотрел на меня и тут же отвел взгляд. Нуру кашлянула.
– Он говорит, чтобы познать веру, следует быть смиренным и упасть ниц перед Богом. Говорит, что он не слишком хороший учитель, и гораздо лучше учиться, сидя у ног доминуса Виллиуса, но если ты желаешь учиться, он сделает все от него зависящее, чтобы направить твои стопы на верный путь.
– Я многое хотела бы узнать у доминуса Виллиуса, но вера в это не входит. Поблагодари его и скажи, что вечером я его разыщу.
Нуру исполнила просьбу, и я наконец позволила ей утащить меня к дому, перед тем заставив пообещать, что позже она придет переводить для меня.

* * *

Встреча Гидеона с паломниками была краткой. Когда я вошла, Лео Виллиус уже был там и улыбался, принимая поклоны от каждого прибывшего по очереди. Все они, похоже, с трепетом восприняли возможность видеть его, целовать его руку, дотронуться до подола его одеяния, ползать у его ног, как черви, пока он всех благословлял. Даже лорд Ниши распростерся на полу, приведя меня в еще большее замешательство. Он был молод, но говорил как старик, казался напыщенным, но унижался перед чилтейцем, одетым совсем просто.
Гидеон бесстрастно наблюдал за происходящим с мягкого стула, который он использовал вместо трона. Светлейший Бахайн, как всегда, находился рядом и что-то шептал императору на ухо. Пусть Ниши привез сотню книг, но Бахайн доставил сотню кораблей и множество солдат. Какими бы ни были его истинные намерения, с алчностью и жаждой власти иметь дело проще, чем с верой.
Я попыталась отогнать недобрые предчувствия, но они лишь усилились, когда Лео с блаженной улыбкой взглянул на меня.
– Ваше величество, – сказала я, перебивая Бахайна. – Ты должен отправить этих людей подальше отсюда.
Гидеон удивленно поднял брови.
– Отправить подальше, капитан? Почему?
В голове все казалось таким логичным, но на языке слова спотыкались и цеплялись друг за друга.
– Посмотри на них! – наконец смогла выдавить я, понизив голос. – Лео Виллиус достаточно опасен и без союзников. Ты видел книги, которые привез лорд Ниши? Точно такие же присылали в наши гурты миссионеры Темпачи, наверняка и Торинам тоже.
– Вероятно, ты обрадуешься, узнав, что светлейший Бахайн с тобой согласен, – сказал Гидеон, наклонившись ближе ко мне. – Он тоже хотел бы, чтобы я отправил их всех подальше. – В его улыбке и взгляде мелькнуло какое-то озорство. – Потому что он не может их контролировать. А этот… лорд Ниши… очевидно, что и он, и его отец избегали императорского двора. Вся семья Ниши истово верит в бога Лео Виллиуса, наверное, из-за того, что их земли лежат рядом с чилтейской границей. Большинство кисианцев зовет его Соленый лорд, по крайней мере, я так понял значение этих слов. Перевод иногда такой странный.
– Соленый лорд? Это про ту соль, которую мы используем для мяса или голов?
– Полагаю, для мяса. Кажется, благодаря соляным копям он стал одним из богатейших людей в Кисии. Если я правильно понял светлейшего Бахайна, Ниши одалживает людям деньги с условием, что они их вернут, когда смогут. С излишком в качестве благодарности.
Я мало что поняла из его слов, но от намека на азарт в голосе Гидеона у меня скрутило живот. Он говорил, что Лео Виллиус нужен нам как единственный козырь, над которым кисианцы не имеют власти. А теперь появился источник денег, не связанный со светлейшим Бахайном, и, значит, Гидеон ни за что не отошлет их отсюда, несмотря на все мои страхи.
Должно быть, он догадался, о чем я думаю, поскольку продолжил:
– Важно считать Кисию нашим гуртом здесь. – Он прижал кулак к сердцу. – Но она слишком велика, чтобы быть гуртом здесь, – указал он на голову. – Мы не можем требовать, чтобы крестьяне отдавали нам весь урожай, если не способны прокормить и дать кров своим семьям. Часть урожая всегда отдавалась императору, но этого слишком мало, чтобы обеспечивать армию, кормить людей и лошадей, снабжать нас маслом для ламп и пергаментом, стрелами, мясом, чаем, вином и шелком. А если не платить слугам, они не будут убирать, повара не будут готовить, а…
Подошел лорд Ниши, и Гидеон замолчал.
– Ваше величество.
Он поклонился в пол – не просто приветствие, а знак полного повиновения – и оставался в этом положении, пока ему не велели подняться.
Пока лорд Ниши кланялся первому левантийскому императору, Лео стоял в глубине комнаты, его кулон поблескивал на свету. Лео носил такое же ожерелье, как у его предыдущего тела, и я задумалась, было ли оно уже на месте, когда бог вернул Лео. Может, это скорее цепь раба, чем дар.
Я смотрела на него, а он на меня, и ледяная тяжесть страха в животе вернулась, а может быть, она никуда и не уходила.
«Однажды, когда ты будешь уже не нужен Гидеону, я убью тебя, Лео Виллиус, – мысленно пообещала я. – Буду убивать столько раз, сколько понадобится, чтобы ты больше не вернулся».
На другом конце комнаты Лео улыбнулся.

* * *

До конца аудиенции я успела убить Лео Виллиуса шестью разными способами. В основном не слишком изощренными, вроде перерезания горла или выстрела из лука, но лучше всего было бы его отравить. Так легко представить его лежащим лицом вниз на столе – чашка с чаем разбита, в уголках бледных губ подсыхает пена от дозы красношапочника.
Я представляла эту сцену всю дорогу до кухни, где ужинали Клинки. При моем появлении шумные разговоры сменились приветственными жестами и бормотанием: «Добрый вечер, капитан». Под потолком висели клубы дыма и пара, но внизу все так напоминало сборище у походного костра, что я улыбнулась. Не все мои Клинки были из гурта Яровен, но все они левантийцы. За этим столом мы ели и пили, как единое целое, и даже непривычная еда и вино не могли изгнать бурную радость из моего сердца.
Когда я уселась, разговоры возобновились. Я слушала гул голосов, чувствуя благодарность за место, где я всех понимаю и где не нужно мириться с существованием Лео. В желудке заурчало, и я потянулась к кружке с вином, заметив неподалеку Ясса эн’Окчу. Он перестал жевать и смотрел на меня.
– Капитан, – сказал он в надежде, что я не заметила его взгляд. – Еще раз спасибо за возможность защищать императора Гидеона. Кека говорит… – Он на секунду смутился, поскольку «говорит» – неподходящее слово для немого. Но Ясс решил все-таки использовать его. – Он говорит, что тебе все равно нужны еще Клинки, особенно учитывая, что сегодня ты лишилась одного. Могу я порекомендовать…
– Лишилась?
Я поискала взглядом Кеку. Он уже смотрел на меня своими проницательными глазами и толкал в бок Локлана. Тот поспешно проглотил вино.
– Птафа ушел, капитан, – сказал он, не глядя на меня.
– Ушел?
За столом замолчали. Локлан пожал плечами.
– Дезертировал.
Я выругалась и, увидев, сколько залитых светом факелов лиц повернулись в мою сторону, добавила:
– Когда?
– Точно не знаю. Балн видел его сегодня утром.
Я оглядела стол.
– Никто не спрашивал у стражников? Они не должны открывать ворота без разрешения капитана.
– Я спрашивал, – отозвался Локлан. – Но они говорят, что открывали их только для паломников сегодня днем.
– Значит, кто-то лжет.
Сидевшие за столом зашевелились, люди скребли ложками в мисках, ерзали на скамьях. Когда никто не ответил, я снова выругалась сквозь зубы.
– Перемены не происходят в одно мгновение. Империи не строятся за один день. Вначале всегда трудно.
В ответ раздалось согласное бормотание, но прежнее воодушевление пропало, забрав с собой аппетит. Я оставила миску пустой, потягивала вино и ждала возобновления разговора. Мне хотелось уйти, но мешали капитанские обязанности.
– Локлан, – спросила я, крутя в руках кружку с остатками вина, – как там лошади?
– В порядке, – ответил мой конюх. – Им нужно больше движения, чем можно обеспечить во дворе, но я вывожу их как можно чаще. И у некоторых трескаются копыта.
– То есть совершенно не в порядке.
Он промямлил нечто похожее на извинения. Несмотря на молодость, Локлан был самым ответственным из всех моих конюхов, и поэтому я спросила:
– Что можно сделать?
– Думаю, все беды от сырой погоды. Они привычны к тому, что сухая, жесткая земля стачивает их копыта, а этот дождь и грязь их размягчают, – его глаза распахнулись, он будто завибрировал, погрузившись в свое ремесло. – Мунн считает, что всему виной изменение корма, но я никогда не слышал, чтобы такое происходило в степях. Я думаю… думаю, именно поэтому кисианцы и чилтейцы подковывают лошадей. Может, есть и другие способы, но я попытался поговорить с одним из их конюхов и, кажется, он не против научить меня. Если бы я только понимал, что он говорит.
– Я спрошу у Ги… у его величества, можно ли тебе взять завтра Ошара или Матсимелара. Ты должен рассказать ему об этом. Без лошадей мы ничто.
Локлан поморщился.
– Да, капитан.
И снова вокруг нас волнами заплескались разговоры.
– А припасы? Что у нас с едой? С водой? С красношапочником?
– Все хорошо, капитан. Вода в колодце хорошая, сено и овес доставляют регулярно. В некоторых гуртах заканчивается красношапочник, и нам приходится делиться, но его хватит, если лошади не заболеют все разом. Откровенно говоря, если такое случится, у нас будут проблемы посерьезнее, чем нехватка красношапочника.
Раздался согласный ропот, но Ясс эн’Окча на другом конце стола молчал. Он наблюдал за мной, то ли ожидая, что я прогоню его, то ли думая о том, что еще раз покувыркаться на соломе было бы не так уж и плохо – мысль, которую я так старалась отогнать.
Пора убираться отсюда. Я встала, промямлила что-то про обход двора и вышла.
Снаружи было холодно и сыро, проливной дождь резал по диагонали последний туманный серый свет. Немногочисленные люди во дворе прятались под плащами. Я оставила свой в доме и была слишком обеспокоена, чтобы возвращаться за ним. До встречи с Нуру в здании, отведенном для паломников, оставался час, поэтому я медленно нарезала круги по пустынному двору под дождем. Становилось все темнее, я уже едва видела, куда ставлю ноги. Я сдалась. Без Нуру я не смогу понять все, что говорит Кивнувший, но лучше начать в сухости, чем ждать ее под дождем.
Лорда Ниши пригласили отужинать с императором, и потому, не боясь его встретить, я постучала в дверь и подождала, утопая сапогами в грязи. Никто не ответил, и я заколотила сильнее. Ответа снова не последовало, но незапертая дверь легко распахнулась, когда я подняла засов. На мои грязные сапоги пролился свет лампы.
– Это капитан Дишива э’Яровен, – сказала я, делая несколько шагов в тишину помещения. – Начальник имперской стражи. Здесь кто-нибудь есть?
Никто не ответил. Я вошла, топая громче, чтобы обозначить свое присутствие. Грязь с моих ног стекала на чистый пол.
– Эй, кто здесь?
Свет лампы пробивался сквозь ближайшую дверь, сопровождаемый глубокой, всепоглощающей тишиной. Я открыла дверь и поспешно проглотила вырвавшийся крик. Все было именно так, как я себе представляла, вплоть до разбитого чайника, блестящей лужицы пролитого чая и засохшей пены в уголках бледных губ.
Но это должен был быть Лео, а не Кивнувший. Бедняга выглядел так, словно пил чай в одиночестве и не заметил немного странного привкуса красношапочника. А если и заметил, то не успел ничего предпринять. Судорожные спазмы, пена изо рта, меньше десятка вдохов и смерть. Быстрое милосердие для раненых лошадей. Не для людей.
Но я была уверена, что, где бы ни был сейчас Лео, он улыбается.

Глава 10
Рах 

Замок, больше похожий на каменный шпиль, чем на дворец, стоял на краю скалы. Те же крыши-крылья и витые украшения, что во дворце Мейляна, здесь казались вырезанными из цельного куска камня. В Левантии «сян» – это название крошечного степного цветка, поэтому я ожидал увидеть нечто прекрасное, а не мрачную неприступную крепость. Даже раскинувшийся у подножия замка город походил на устремившийся к океану камнепад.
Императрица Мико не остановилась полюбоваться видом, а продолжила путь к городским воротам с той же непреклонной решимостью, которая не покидала ее с тех пор, как умер ее телохранитель. Мы могли лишь заставлять ее останавливаться на отдых каждую ночь, хотя бы ради лошадей.
– Нам нужно остановиться здесь, – сказал Тор, когда стены приблизились. Тонкие золотые лучи подсвечивали замок сзади. – Она может продолжить путь в одиночестве.
Он спорил со мной всю дорогу. Она не наша императрица. Я должен служить собственному народу. Это пустая трата времени, мы погибнем, если не будем осторожными. Он был прав, но меня подстегивало чувство вины. Если бы я обнажил ее меч. Если бы я сражался. Если бы я встал на пути своих соплеменников, ее спутник мог бы остаться в живых, и ей не требовалась бы наша защита. Но я этого не сделал, и он мертв. Теперь я должен исполнить его задачу и проводить ее в безопасное место. Этого требовала не только честь, но и совесть.
Тор это знал, и, чтобы не повторяться, я просто сказал:
– Я не уеду без Дзиньзо.
И последовал за императрицей сквозь морось.
Дождь преследовал нас всю дорогу. Он промочил все – короткую щетку моих волос, одежду, кожу. Даже седло хлюпало. Я начал мечтать о засушливом, раскаленном лете родины, когда жажда наполняла даже воздух. Тогда сухая одежда не натирала тело до крови.
Ворота Сяна были открыты, и люди входили и выходили, будто нет никакой войны. Даже крестьяне в болотистых полях следили за нашим передвижением с любопытством, а не страхом, больше интересуясь одинокой кисианкой, с которой мы ехали. Кажется, разрушения, которые мы нанесли по воле наших чилтейских хозяев, не коснулись здешних мест.
Тор считал, что императрица едет сюда с опаской, но с виду все было благополучно. В воротах нас не встретили солдаты, только любопытные взгляды и нарастающий шепот.
Сян казался большим городом, но лишь маленькая его часть была зажата между внешней стеной и замком, оставшаяся скатывалась по склону к гавани, полной кораблей. Я мельком разглядел ее в промежутке между домами, когда императрица Мико пробиралась по узким улочкам. Воздух был наполнен солью и криками чаек.
– Нам нужно уйти, – снова сказал Тор, подъехав поближе ко мне, когда впереди появились ворота замка. – Можем забрать Дзиньзо, и пусть остаток пути она идет пешком. Нам нужно вернуться к своим, не стоит рисковать, отправляясь дальше.
– Это все равно что, перерезав шею, оставить голову болтаться на тоненькой полоске кожи.
– Да, но…
– Ты должен серьезно относиться к каждому слову нашего кодекса чести. Она спасла мне жизнь, мы перед ней в долгу.
Впереди нависали ворота замка, от непрекращающегося дождя дерево потемнело почти дочерна.
– Я и отношусь серьезно, но беспокоюсь, – сказал Тор, не глядя на меня. – Боюсь, нам здесь будут рады меньше, чем ей.
– Да, но у них нет причин желать нам зла за то, что мы защищаем их императрицу. Нам нужно проводить ее в безопасное место и раздобыть какие-нибудь припасы, и можем отправляться восвояси. Если хочешь, можешь вернуться, я встречу тебя за воротами, когда закончу.
Тор не стал спорить, но и не повернул назад. Копыта наших лошадей стучали в унисон, пока императрица не остановилась перед воротами.
Кто-то окликнул ее, и она отозвалась, выпрямившись и задрав подбородок, и в каждом слове звучала гордость. Я держался на достаточном расстоянии, а Тор притаился позади меня, но часовой на стене все равно указал на нас и заговорил снова. Она задрала подбородок еще выше, но, что бы она ни ответила, этого оказалось достаточно, ибо больше вопросов не последовало.
Прошло несколько минут. Лошади беспокоились, но императрица Мико просто сидела и ждала, пока ворота не открылись. Не обернувшись на нас, она направила Дзиньзо вперед.
На другой стороне нас встретила открытая полоса травы, через которую скакала пара лошадей, выехавшая из еще одних ворот, вделанных в еще одну стену. Тор снова прошипел свое предупреждение, но я не ответил. Императрица не замедлила ход. Она прямо сидела в седле Дзиньзо и вела его уверенным шагом, бросая вызов приближающимся всадникам.
Встречающие замедлили шаг и остановились на полпути между внутренней и внешней стенами замка, их лошади месили грязь. Императрица Мико сделала то же самое. Из-за высоты Дзиньзо она смотрела на тяжеловооруженных мужчин сверху вниз. Они выглядели как обычные кисианские солдаты, только на кольчугах были пластины, а под кожаными доспехами на горле и руках была толстая подкладка. Отличия объяснялись погодой или лучшим снабжением? Трудно сказать. У каждого из них имелось копье, одно из которых украшал мокрый флаг, развевавшийся на резком морском ветру.
Знаменосец заговорил, и Тор вполголоса перевел.
– Он говорит, что он капитан Нагаи из четырнадцатого батальона герцога Бахайна. Требует, чтобы она назвалась.
В голосе Тора слышалось веселье, но императрица произнесла свое имя так четко, что ему не пришлось переводить.
– Она потребовала встречи с герцогом, – продолжил он и, когда капитан ответил, перевел: – Герцога здесь нет. Но есть его сын Эдо Бахайн. Достаточно ли это близкий союзник, чтобы оставить ее с ним? Можно нам наконец уйти сейчас, пока еще можем выбраться?
Словно привлеченный его уговорами, второй солдат указал на нас и что-то произнес. Императрица быстро и резко ответила.
– Говорит, что берет на себя ответственность за наши действия. Не уверен, что понимаю, что это значит, но мне это не нравится. Давай же, Рах, мы сделали то, что хотели, пора убираться отсюда.
Прием оказался не таким дружеским, как я надеялся. Ни улыбок, ни облегчения оттого, что их императрица жива. Кисианцы и в лучшие времена выглядели холодными, но спокойствие, которое пытались продемонстрировать эти люди, не разделяли их нервные лошади.
Прежде чем я успел повторить, что намерен остаться, пока не уверюсь в ее безопасности, Тор что-то сказал императрице. В его тоне не было ни капли почтительности. Щеки императрицы вспыхнули, и она огрызнулась в ответ. Мальчишка помрачнел.
– Она говорит, я могу идти, но если ты хочешь вернуть своего коня, тебе придется скакать с ней в замок. Она не опозорит себя, пройдя оставшийся путь пешком по грязи.
– А что сказал капитан?
– Что ему не нужны грязные варвары.
– Значит, он отпустит нас, как только мы исполним свой долг.
Тор не воспользовался возможностью уйти и поехал с нами к замку, который становился все больше и больше, пока не закрыл собой солнце. В его тени бесконечная сырость была еще холоднее.
Склон круто поднимался к открытым воротам, и императрица Мико вынудила Дзиньзо не сбавлять ход. Он никогда не любил холмы, но пронес ее наверх и сквозь каменную арку с царственным стоицизмом.
– Это плохая мысль, – сказал Тор, но мы вместе проехали через ворота, изо дня в ночь и снова в день на другой стороне.
Нас встретил пустой двор, стук копыт так отдавался эхом, что казалось, будто лошадей не пять, а сотня. Ворота с грохотом закрылись за нами.
Ни фанфар, ни торжественной встречи. Лишь один человек стоял на лестнице, торчавшей из основания замка, как сморщенный язык. На первый взгляд он выглядел как любой другой мрачный кисианский дворянин в строгих царственных шелках, но, приблизившись, я увидел, что за нами следит мальчишка не старше Тора.
– Эдо.
С улыбкой, смягчившей ее лицо, императрица спрыгнула со спины Дзиньзо. Сын герцога тоже улыбнулся, но даже полускрытая в тени замка, его улыбка выглядела натянутой.
Дружелюбные левантийцы, встретившись вновь после долгой разлуки, скорее задушат друг друга в объятиях, чем станут неловко стоять, едва обменявшись парой слов, однако кисианские обычаи, похоже, предполагают как можно меньше прикосновений.
После напряженной паузы роскошно одетый молодой человек поклонился своей промокшей и забрызганной грязью императрице, но, когда выпрямился, оказалось, что он смотрит через ее плечо на нас с Тором. Она проследила за его взглядом и что-то сказала. Молодой человек кивнул. Ответил. Он говорил достаточно громко, но я понял лишь слово «левантийцы».
Капитан поглядывал на меня, но говорил с Тором, и, пока тот переводил, я затылком чувствовал пристальные взгляды.
– Они предложили нам поесть, – сказал Тор, – и возможность обсохнуть у очага в кухне. О наших лошадях позаботятся. – Он на мгновение умолк, и все уставились на него в ожидании ответа. – Не делай этого, – тихо добавил он. – Мы можем уехать прямо сейчас.
В пустом дворе повисло напряжение. Огромный замок и его стены более-менее защищали нас от морского ветра, но не от дождя. Он капал с голых ветвей большого дерева, отчего двор блестел. От него поникли все флаги и цветы, но стражники стояли неподвижными статуями, не сводя с меня глаз. Они ждали. Умный человек убрался бы оттуда как можно быстрее. Но они закрыли ворота. А по верху внутренней стены двигались фигуры, почти невидимые.
Я натянуто улыбнулся.
– Не можем. Не смотри наверх, но там на стенах лучники, а тот солдат держит руку на мече. Скажи им, что мы с благодарностью воспользуемся их гостеприимством.
Взгляд Тора дернулся, но, к его чести, он не повернулся ни к солдату, ни к стене. Ему удалось ответить спокойно, и солдат у дерева убрал ладонь с меча и сцепил руки за спиной. Стоявший на ступенях лорд в шелковых одеждах улыбнулся и, еще раз поклонившись императрице, пригласил ее подняться по лестнице впереди него. Даже если бы я мог говорить на ее языке, предостеречь ее было невозможно. Слишком много наблюдающих глаз. Оставалось надеяться, что я ошибаюсь и опасность грозит только нам. В конце концов, это были ее люди.
Когда императрица скрылась из виду, капитан Нагаи жестом велел нам следовать за ним, и, прежде чем я успел тронуть свою лошадь с места, потянулся к поводьям Дзиньзо. Конь, фыркнув, попятился, и я соскользнул с седла.
– Тише, мальчик, тише, – я подошел к нему и положил руку на шею. – Мы опять в незнакомом месте, но я здесь, с тобой.
От звука моего голоса он успокоился, но, когда я собрался вести обеих лошадей, путь мне преградил капитан. Он так и застыл с протянутой рукой и озадаченной улыбкой.
– Скажи ему, что мы сами позаботимся о лошадях, – велел я Тору. – Скажи, что они не любят чужие руки.
Тор перевел. Капитан ответил. Пожал плечами. И, развернувшись на пятках, повел нас к широкому проему во внутренней стене. За ней располагался еще один дворик, а у подножия замка сгрудилось множество каменных и деревянных хозяйственных построек с волнистыми крышами, с которых стекал дождь, собираясь в лужи на карнизах.
Капитан указал на строение в тени замка, над дверью были вырезаны кони, выходящие из бушующих волн. В степях мало зданий, и в первое время после прибытия в Чилтей я бы посчитал такое сооружение прекрасным домом. Но кисианцы пошли на такие хлопоты, чтобы разместить своих лошадей, и это производило впечатление.
Внутри было уютно и сухо, имелся в достатке корм, свежая солома, щетки, гребни и пробойнки. На несколько блаженных минут я погрузился в заботу о Дзиньзо и другой лошади, расседлывал их, чистил и напевал. Никто нас не беспокоил. Тор молчал. Барабанная дробь дождя по крыше то усиливалась, то затихала, но хоть в двери и не проникал солнечный свет, фонари отгоняли мрак. И все же сомнения разъедали мой покой, как мокрая одежда натирает высыхающую кожу. Я проделал такой путь только для того, чтобы вернуть свой долг, искупить хоть в малой степени вину за участие в разорении Кисии и не собирался ввязываться в разногласия между императрицей и ее народом. У меня был свой народ, к которому я должен был вернуться, свой народ, которому я должен был служить.
– И какой у тебя план? – спросил Тор, разбивая свое беспокойство о мое.
– Убраться отсюда, как только появится возможность, – ответил я и уловил его вздох облегчения. – Предлагаю подождать и посмотреть, чего они от нас ожидают, прежде чем что-то предпринимать. Может, если будем вести себя мирно и спокойно, нас отпустят после того, как мы отдохнем.
– Или перережут нам глотки во сне.
Я посмотрел на него поверх спины Дзиньзо.
– Думаешь, опасность настолько велика?
– По их словам трудно понять. Может, они боятся нас только как сторонников императрицы. В любом случае я не успокоюсь, пока не окажусь за этими воротами.
Тор не стал напоминать, сколько раз он просил меня не входить в них, но, даже зная, какой прием нас ждет, я не поступил бы иначе. Гидеон, с этой его почти жалостливой полуулыбкой, назвал бы меня упрямцем. Но я уже подвел свой народ, подвел себя, ушел от ответственности и отяготил свою душу. И больше такого не повторю.
Мы продолжали работать молча, надеясь, что о нас забудут, но через некоторое время капитан вернулся и снова предложил еду и тепло очага. Его дружеская улыбка превратилась в напряженную гримасу, пока Тор переводил. Видя это, я согласился, радуясь хотя бы возможности согреться и поесть.
– Ты уверен? – спросил Тор.
– Уверен. Наберись терпения.
Тор поджал губы, но принял приглашение и пошел взять свой второй охотничий клинок.
– Не надо, – сказал я, рискнув бросить взгляд на жесткую улыбку капитана Нагаи. – Не внушай им мысль, будто мы вооружаемся для боя. Если придется пробивать себе путь, я бы предпочел сражаться с расслабленными солдатами.
– Пробивать путь к закрытым воротам? Без оружия?
– Будем надеяться, что до этого не дойдет.
– Да уж. Не знаю, как ты, но я пока не научился убивать взглядом.
– В самом деле? Тебе нужно больше практиковаться.
Он фыркнул от смеха, и я похлопал Дзиньзо по шее.
– Я вернусь, – сказал я, надеясь, что не солгал. – Отдохни пока, а я скоро вернусь.
Мы последовали за капитаном Нагаи на кухню – ряд больших каменных комнат в недрах замка с высокими куполообразными потолками, черными, как ночное небо. Над головой облаками висел дым, слуги метались между очагом, плитой и столом и раздраженно ворчали, пока капитан вел нас к столу у открытого огня. Чувствуя себя великаном, я скрючился за маленьким столиком без стульев. Тор опустился на колени и указал на грубую подушку, наполовину скрытую от глаз.
– Надо вставать на нее коленями. Они сидят на полу, поэтому стол такой низкий.
Я сел напротив. Вокруг грохотала посуда и журчали голоса. Капитан Нагаи отсел за другой столик, где над мисками склонился десяток солдат. Под высоким потолком звенел смех.
На стол плюхнулись две миски. Прежде чем я успел поблагодарить принесшую их девушку, она поспешила уйти в пахнущий специями пар.
– Наша слава бежит впереди нас, как я погляжу, – сказал я, рассматривая содержимое миски. Овощи плавали в жидкости подозрительного вида.
– Говорил же, не надо было сюда приходить.
– Правда? Видимо, я не расслышал.
Он мрачно посмотрел на меня.
– Ха-ха-ха, как смешно.
– Знаю, ты считаешь это плохой затеей, и, может, так оно и есть, но у меня были свои причины. Тебе необязательно было идти со мной.
Он помолчал, позволяя звукам кухни кружиться вокруг нас. Затем, выловив пальцами кусок моркови, сказал:
– Я ведь тоже спас тебе жизнь. Ты был бы мертв, если бы я не подобрал тебя и не нашел помощь.
Вина ранила глубоко. Мальчишка оставил ради меня Мейлян, надеялся найти гурт, в котором станет по-настоящему своим, а мы тут льем бальзам на мою израненную душу.
Я сложил кулаки в приветствии.
– Ты прав, и я благодарен тебе за свою жизнь. И за то, что остаешься со мной, пока я исполняю важную для меня задачу.
– Раз ты это понимаешь, это не говорит ни о чем хорошем, если ты считаешь помощь кисианке более важной, чем помощь своему народу.
Я уже собирался поднять чашу с вином, но оставил ее на столе и уставился на Тора.
– Твое предположение, что меня не волнует ни то ни другое, не делает тебе чести.
Тор хмуро зыркнул на меня.
– Мои извинения, капитан.
Капитан. Это слово ранило не меньше, чем вина. Без своих Клинков я никакой не капитан, а всего лишь изгнанник без гурта.
– Ты имеешь полное право злиться на то, куда завела тебя судьба, – сказал я. – Мне жаль, что я ничем не могу загладить свою вину, кроме как доставить тебя домой после того, как закончим здесь.
Он кивнул и вытащил из супа еще кусочек моркови. Говорить больше было не о чем, и мы ели молча, позволяя гулу разговоров плескаться вокруг в дымной кухне. Когда я покончил с супом, вошла еще одна группа мокрых от дождя кисианских солдат. Они направились к ближайшему очагу, косясь на нас. Я мог бы попросить Тора перевести их насмешки, но выражения их лиц и без того были достаточно красноречивы.
Тор напрягся. Его рука на столе замерла, и он едва заметно наклонил голову.
– В чем дело?
Он чуть поднял палец и продолжил слушать. Я ждал, наблюдая больше за его лицом, чем за продолжавшими говорить солдатами. Хотя «говорить» – слишком громкое слово. Скорее это были издевки, сопровождаемые смехом. За соседним столом капитан Нагаи, похоже, забыл о еде. Внутри меня зашевелилась тревога, и только тяжесть сабель на поясе приносила утешение.
Тор сжал пальцы в кулак.
– В чем дело? – снова спросил я, и на этот раз он посмотрел на меня и сразу отвел взгляд.
– Они говорят о Гидеоне.
У меня сжалось сердце.
– Что именно?
– Смеются над левантийским императором, который считает себя таким могущественным, воображает, что правит Кисией. Они говорят…
– Что говорят? – отчаянно прошипел я, когда Тор замолчал.
Внезапная прямота его взгляда была подобна вызову.
– Говорят, что это было очень мило с его стороны – избавить их от чилтейцев, но настоящий правитель Кисии – его светлость Бахайн, тот самый Бахайн, которому принадлежит этот замок, а Гидеон – всего лишь марионетка. До тех пор, пока приносит пользу.
Повисла напряженная тишина, бьющаяся в такт со стуком моего сердца.
– Хочешь сказать, что Гидеона, что наш народ… использовали? Что все это…
Я не мог заставить себя закончить фразу. Земля будто ушла из-под ног от чудовищности самой мысли о том, что Гидеоном манипулируют, что мы были лишь средством избавиться от врагов Кисии, чего бы это ни стоило самой Кисии.
– Думаю… да.
Слова Тора прозвучали проклятьем. В комнате не хватало воздуха, каждый мой вдох не мог наполнить легкие.
Сотни мыслей вихрем кружились в голове, но я смог сказать лишь одно:
– Нужно его предупредить.
Тор застыл с открытым ртом.
– Гидеона? Предупредить Гидеона? После всего, что он сделал, он заслуживает того, что грядет.
Я старался не думать о юноше, что сидел со мной, позволяя излить свое горе до самого дна. Того человека больше нет. Он бросил левантийцев на смерть, отдал чилтейцам седельных мальчишек, приказал перебить целый город, всех до единого детей, женщин и стариков, и называл это «необходимостью».
– Рах, – Тор протянул ко мне руку. – Гидеон сделал свой выбор. Левантийцы, решившие последовать за ним, сделали свой выбор. Мы можем только помочь вернуться домой тем, кто этого не захотел.
Было бы так легко уйти, объявить мое изгнание законченным, но все во мне сопротивлялось этому, как дерево, укоренившееся на этой неспокойной земле. Может, я и изгнанник из изгнанников, но Клинки были моей семьей слишком долго. Гидеон – мой мир, и от мысли о том, чтобы оставить его, стыла кровь.
– Нет, – сказал я. – Я не могу вернуться без своих Клинков. Что бы ни произошло, я перед ними в долгу.
– Рах, последний истинный левантиец, – сказал Тор с оттенком насмешки.
Последний истинный левантиец. Как я мог поставить себя настолько выше других? Во мне боролись вина и стыд, но больше всего меня тошнило от гордости, которую я никак не мог отпустить.
– Не слышал, что о тебе говорят люди? – поднял брови Тор. – Многие ненавидят тебя за то, что ты стыдил их. Обезглавливал убитых вместо них. Цеплялся за долг и напоминал им о временах, которые уже не вернутся. Но на каждого, кто тебя ненавидит, найдется тот, кто пойдет за тобой до конца и еще дальше. – Он поставил локти на стол и наклонился ближе, от недосыпа на молодом лице показались морщины, длинные волосы повисли от сырости. – Подумай, что ты можешь сделать, если вернешься домой. Степи отравлены. Наши гуртовщики выжили из ума, но ты, ты можешь объединить людей, поднять гурты на борьбу со злом, и ради всех левантийцев ты должен хотя бы попытаться.
«Ты должен это своему народу, Рах. Быть избранным – это честь. Служить – это честь». Рука гуртовщика Сассанджи на моем плече была тяжела, как ожидания и гордость всего гурта. Какой левантиец стал бы убегать от этого?
Тор наклонился еще ближе и понизил голос:
– Ты – тот предводитель, что нам нужен, Рах. Ты можешь спасти нас.
Я стоял на краю рощи и смотрел на степь, представляя, что мой гурт где-то там, прямо за горизонтом. Я мечтал убежать к ним, страх покалывал живот и ноги, словно по ним маршировала армия муравьев, но каждый раз память о руке гуртовщика Сассанджи прижимала меня к земле, разрывая стыдом. Сейчас я чувствовал то же покалывание, и взгляд Тора встретил тот же перепуганный мальчишка.
– Нет, не могу.
Тор грохнул по столу кулаком так, что глиняные миски подпрыгнули. Кисианские солдаты за соседним столиком замолчали и уставились на нас.
– Проклятье, Рах, ты меня не слушаешь. Я…
– Я слушаю тебя. Каждое твое слово наполняет меня страхом, сильнее которого я никогда не ощущал.
– Ты боишься перемен? Боишься сражаться за правое дело?
– Правое? Подумай, о чем ты меня просишь. Левантийцы не такой народ, как корунцы или кисианцы. У нас не один предводитель, а много. Не один образ жизни, а много разных. Не одна земля, а много земель. В битве против такого великого, всепоглощающего зла, даже если бы мы знали, что это такое, нам пришлось бы сражаться вместе.
– Да, и ты мог бы вести…
– И чтобы сражаться вместе, нам пришлось бы разрушить все, что делает нас левантийцами. Нам пришлось бы стать единым народом, с одним образом жизни и единой страной. Пришлось бы отвернуться от своих обычаев и, может быть, даже убить своих соплеменников. Можешь сказать, что ты этого не боишься?
Вопрос прозвенел в комнате, полной тихого шепота. На меня по-прежнему смотрело множество глаз, но мне было уже все равно.
Тор смотрел на меня, сжав зубы.
– Я бы сделал все, что угодно, ради спасения своего народа.
– Твои слова очень… в духе Гидеона. – Я провел рукой по отросшим волосам. – Может, это слишком много, Тор, может, уже слишком поздно и нет спасения, нет пути назад.
– Значит, ты поддерживаешь план Гидеона?
– Нет! Нет, это не наша земля и не наш народ.
– И что тогда? Хочешь сказать, что великий Рах э’Торин лучше просто ляжет и умрет, позволит левантийцам просто лечь и умереть? Где твоя гордость? Где твоя честь?
– Просишь меня вершить зверства против собственного народа, а потом напоминаешь о чести. Если я сделаю то, о чем ты просишь, наши сердца таким грузом лягут на весы Моны, что наши души – моя душа – навеки сгинут во мраке.
Он снова грохнул кулаком, еще сильнее.
– Боги оставили нас, Рах! Они позволили городам-государствам охотиться на нас, отравить разум наших предводителей…
– Если они оставили нас, то лишь потому, что мы больше недостойны. Мы первые оставили их.
У Тора отвисла челюсть. Вся кухня была безмолвна, если не считать потрескивания огня. Во мраке блестели глаза.
– Вот как? – сказал он, оправившись от шока. – Мы недостойны, и потому ты оставишь всякую надежду? Останешься здесь с ними? – Он указал на наблюдавших кисианцев. – Может, останешься ради императрицы, которая даже не понимает, что ты говоришь? Которая никогда не позволит такому варвару, как ты, дотронуться до ее руки, не говоря уже о…
Я больше не мог сдерживать ярость и бросил миску с супом в Тора. Большая часть жидкости выплеснулась на стол, но достаточно много попало ему в лицо, и он охнул. Миска упала на пол, разбившись о камни на мелкие осколки, но прежде чем я успел ощутить раскаяние, на меня бросился Тор. Роняя капли супа, он перескочил через стол и замахнулся. Я был слишком близко, чтобы избежать его кулака, и он заехал мне по уху, опрокинув на каменный пол.
Тишина взорвалась криками. Ликующие кисианские лица заполнили дымный полумрак позади Тора, сидящего у меня на груди. Когда он сдавил мое горло, сверкнула белыми молниями боль.
– Я верил в тебя! Ты единственный, кто может все исправить. Может спасти нас. А ты даже не пытаешься!
Пальцы на горле сжались сильнее, и его оскаленное лицо поплыло. После побега от заклинателя Джиннита я лежал под жарким солнцем, готовый умереть от позора, но чем сильнее становились жара и жажда, тем более живым я себя чувствовал, меня наполняло желание жить. Та же решимость превозмогла вину и стыд, которые Тор обрушил на мою голову, и я до крови впился ногтями в его руки. Он вскрикнул, и, когда его хватка ослабла, я оторвал его руки от своей шеи.
– Прекрати это, – прохрипел я. – Я знаю, что тебе больно. Знаю, что ты хочешь вернуть все назад, но…
Он снова набросился на меня, но я отбил его руку и скинул его в лес окруживших нас ног.
– Послушай меня, Тор! – сказал я, с трудом поднимаясь на ноги. – Это не выход. Это не…
Его кулак ударил меня в челюсть, и я отшатнулся. Лица в дымной черноте закружились, и я упал на них, потеряв равновесие, с полным ртом крови. Когда я приземлился на что-то твердое, звенящая боль в черепе растеклась по всем конечностям, песня ломающегося дерева и бьющейся керамики громом заглушала ликование кисианцев. Из этого хаоса выскочил Тор, его руки, как отчаянные когти, схватили меня за шею. Его волосы свисали на перекошенное лицо, и, похоже, у него кончились слова. Он снова крепко схватил меня за горло, все потускнело, и я видел только его: блеск слюны на губах и оскаленные зубы, когда он вдавливал большие пальцы мне в шею. Я не помнил, как схватил его за запястья дрожащими руками, сдерживая силу его гнева. Каждый вдох превращался в хрип. Зрение померкло, остались только его дикие, немигающие глаза, и на пороге смерти я познал мгновение покоя. Ничто больше не будет иметь значения, если я умру. Кроме того, что я умру обесчещенным.
В ушах ревела кровь, и Мона уже возлагала мои деяния на весы.
Я пытался отпихнуть его, сцепить локти и оттолкнуть. Разорвать его кожу. Я пытался брыкаться и бить его коленом снова и снова, и все равно ярость заставляла его не разжимать руки. Свет угасал.
Ногти Тора оцарапали мне шею, когда его оттащили от меня, и я перекатился на бок, судорожно дыша. Вокруг метались слова, уже не ликование, а громкие выкрики. Кто-то схватил меня за плечо. Появилось лицо капитана, на его лбу залегли озабоченные морщины. Они исчезли, когда я ошалело заморгал, и он отпустил меня, сказав что-то своим людям. Вокруг меня ураганом закружилось еще больше слов. Больше лиц. Больше шума. Принесли воду, но я не мог ее пить. Вино, но я не мог к нему прикоснуться. Даже воздух резал горло ножом. Тор подвел меня слишком близко к самому мрачному будущему.
Мальчишка засмеялся.
Я повернул ноющую шею. Он стоял близко, руки в крови, в глазах горит безумный огонек.
– Ты это слышишь? – Он указал на солдат вокруг нас. – Нет, конечно же, нет. Что ж, я скажу тебе, великий Рах э’Торин. Скажу тебе, что они говорят. – Он показал на потолок. – Твоя императрица поимела тебя. Она считает тебя братом императора Гидеона, и поэтому выторговала тебя в качестве охраны. Но не волнуйся, их интересует только то, сколько за тебя можно будет взять.
Он сделал ко мне шаг, но один из солдат преградил ему путь рукой.
– Светлейший Бахайн хочет императрицу. Если он женится на ней, то ему не придется ждать, пока Гидеон укрепит власть, он сможет избавиться от него, как только тот перестанет быть полезным. Ну, какой теперь у тебя план, последний великий Клинок Левантии?
Ничего не зная о том, что только что сказал Тор, капитан Нагаи хлопнул меня по плечу и снова предложил чашу вина. На этот раз я взял ее, и на его лице появилась расслабленная улыбка. Несколько его солдат рассмеялись, заметив его выжидательный взгляд, и это вышло так наигранно, что, похоже, они считали нас совершенно наивными.
– Мой план, – сказал я, не в силах прогнать видение сотен убитых левантийцев с Гидеоном меж ними, – не бежать, когда я могу помочь. Не мне судить, мое дело – сражаться за свой народ. Даже за тех, кто поступал плохо.
И прежде чем он смог возразить, я уронил чашу с вином и ударил капитана Нагаи по лицу. Тот с удивленным вскриком попятился, дав мне возможность выхватить нож. Острое лезвие порезало кожу, когда я прижал его к собственному горлу. Все солдаты в слабо освещенной кухне замерли.
– Скажи им, что для меня нет ничего позорного в том, чтобы убить себя, – сказал я. – Скажи, что я требую отвести меня к императрице, иначе я истеку здесь кровью, а они будут отвечать за гибель брата императора.

Глава 11
Кассандра 

Желчь выплескивалась в миску, и я совсем обессилела. Руки и ноги тряслись, сводило живот. Только из-за боли я понимала, что снова оказалась в собственной шкуре.
– Ничто ее не берет, – сказал Знахарь, чуть нахмурив скульптурный лоб. – Я пока не пойму, в чем тут дело.
– Хозяин, я думаю, с нее на сегодня хватит, – ответил Кочо. Я подняла взгляд от миски, и его озабоченное лицо поплыло перед глазами. К моему лицу прилипли влажные волосы. – Вы чересчур сильно на нее давите.
– Я прекрасно осведомлен о факторах, ограничивающих стойкость человеческой физиологии, Кочо.
Брови старика озабоченно сдвинулись, он исчез из вида, и мне оставалось рассматривать содержимое расплывавшейся комнаты. Я уже потеряла счет, сколько раз в тот день меня вытаскивали из тела и возвращали обратно. Ощущение само по себе могло быть терпимым, если бы не приходилось на время оказываться во многих других телах. Труп был хуже всех, его окоченение стягивало, вкус во рту был как…
«Пепел. Правда, странно?»
У меня не было сил даже думать в ответ. До сих пор Она провела больше времени в мертвых телах, чем я.
Над моей головой продолжалась беседа.
– И особо отметь неспособность Саки переместить одну из душ Ходячей смерти номер три в труп и оставить там, – говорил Знахарь. – Учитывая, что как раз по этой причине Ходячая смерть так названа, я нахожу это одновременно и забавным, и разочаровывающим.
Заскрипело перо, и меня опять затошнило.
– Я не виню тебя ни единым словом, – помолчав, продолжал он. – А разочарование порождается нелогичностью ситуации. Почему Ходячая смерть может отпустить свою душу в труп и позволить там оставаться, но вручную никак не удается выполнить переселение?
Снова скрежет пера по бумаге. Комната наконец-то перестала кружиться.
– Да, возможно, связь с тобой сильнее, чем с трупом. Если дело в этом, нужно отыскать способ укрепить связь с принимающим телом.
«Когда я говорила, что нуждаюсь в собственном теле, – произнесла Она моими губами, – я имела в виду не мертвое».
– Как ты видишь, Кочо, Ходячая смерть номер три не пострадала.
Старик возник снова.
– Это же другая душа, хозяин.
– А ты можешь их различать?
– Да, хозяин.
– Обязательно отметь это в своем документе.
– Да, хозяин.
И они продолжили разговор, игнорируя Ее замечание.
– Саки, ты каждый раз извлекаешь одну и ту же душу или нет?
Краткий миг молчания. Мне осталось лишь предполагать, что она кивнула в ответ.
– Тогда может быть, одна там хозяйка, другая гостья, и если силы у них неравны, они могут и удерживаться по-разному. Я высказывал эту гипотезу перед тем, как потерял Ходячую смерть номер два, но проверить уже не смог. Извлекай другую и попробуй с Упокоенным 17–1390.
– Потерял? – повторила я.
– Господин, я действительно думаю, что нам следует дать ей передохнуть.
– Еще только один последний тест, Кочо, и потом можешь сделать им суп.
– Суп, господин?
– Я давно замечаю веру человечества в суп. Вы, похоже, наделяете его магией, чего он вряд ли заслуживает, но поскольку я верю, что разум имеет контроль над телом, даже больший, чем я смог доказать, то не стану разубеждать тебя в наличии у супа незаслуженных свойств.
Я бы рассмеялась, если бы все так не болело.
– Саки, продолжай.
Я собралась с силами, ожидая вихря головокружения при вытаскивании из тела, но ее прикосновение все тянулось, обжигая как лед, а потом она убрала руку.
Шаги. Шелест бумаги. И она склоняется над рабочим столом. Знахарь какое-то время наблюдает, как она пишет, а затем бросает через плечо взгляд на меня.
– Ничего подобного никогда не случалось.
Она снова принялась писать. Он опять ответил.
– Я не понимаю.
«И о чем они говорят?» – спросила я, как только собралась с силами и смогла говорить, несмотря на пульсирующую боль в голове.
Никакого ответа. И все же я знала, что она здесь, потому что тоскливое пение трупов не прекращалось.
– Попробуй еще раз.
Саки покачала головой. Снова пишет. Кончиком пера ткнула во что-то на листе бумаги.
«Чем она так расстроена?»
«Тем, что я-то с ней не пойду», – отозвалась Она.
«Что значит это твое «не пойду»? Выбора нет, она просто выдергивает тебя».
Снова нет ответа.
«Эй! Как это ты с ней не пойдешь?»
Я стиснула руками подлокотники кресла.
«Кайса! Ответь!»
Сквозь тревожные мысли просочилось ее веселье.
«Значит, теперь у меня есть имя? Мне позволено быть личностью, а не болезнью?»
«Просто объясни, что ты имела в виду».
«То, что и сказала. Ты не можешь спрятаться от нее. А я могу».
«Но ведь если ты не позволишь ей переместить себя, у тебя никогда не будет своего тела».
«У меня уже есть свое тело. Это ты нуждаешься в новом, Кассандра».
Знахарь все говорил, а Саки продолжала писать. Пульс в моей голове забился как барабан.
«Нет, – сказала я. – Это тело мое. Я в нем родилась. Я…»
«И я тоже в нем родилась!»
Я то задыхалась, то снова обретала дыхание, прижимая руку к колотящемуся сердцу.
«Но это же я».
Она не ответила.
«А ты можешь взять другое тело».
Молчание.
«Кайса?»
– Кайса!
Все трое присутствующих обернулись, но заговорил только Знахарь.
– Попытайся извлечь обеих, – сказал он. – Одну за другой. Не нашлось еще души, которую невозможно было бы вытащить из оболочки.
– Завтра, – произнес Кочо куда менее почтительно, чем обычно. – Ей нужен отдых.
Миг молчания, казалось, тянулся целую вечность. Знахарь посмотрел на меня, а потом на Саки.
– Хорошо. Завтра.

* * *

Я со вздохом погрузилась в ванну. Горячая вода была восхитительна, почти как первый глоток Пойла после тяжелого дня, а мне довелось пережить немало тяжелых дней. Трудные клиенты, работа, которая пошла не по плану, ссоры с мамашей Герой, сотрясавшие стены, – ничто не доводило меня до подобного состояния. Я как будто сломана.
Теплая вода облегчала боль. День прошел в сумасшедшем кружении – пепел, желчь и бесконечное шуршание пера Саки. Даже теперь во рту ощущалась сушь, и я опустилась поглубже. Немного воды просочилось внутрь, но, хотя она согрела и промочила язык, это все же не Пойло, пусть вытечет назад, в ванну. Для чего-то в воду бросили цветочные лепестки, сухие и белые, и они плавали сверху как хлопья кожи. Может, это было для запаха, но его заглушала удушающая вонь ладана – кто-то зажег эту пакость, и она курилась позади деревянной ванны. Однако у меня не было сил даже возмущаться, не говоря уже о том, чтобы двигаться.
Саки вытаскивала меня из тела. В первый раз я решила, что это фокус, но она его повторила. Трижды. Раз за разом. Туда и обратно. Каждый раз не сказав ни слова, даже взгляд ее не выражал ничего, кроме легкой заинтересованности. То был первый сеанс.
А сегодняшний оказался много длиннее. Туда и обратно, и опять туда и обратно, из моего тела в труп с застывшими конечностями и вкусом пепла во рту. А из трупа – в Саки, и ее разум нависал надо мной, как зажженный фонарь в темноте. Каждый раз это сопровождал другой голос. Говорил нечасто, но когда говорил, был добр.
«И с каких это пор ты стала думать о доброте?»
Я сместила ноющие руки и ноги, подыскивая, где вода потеплее, отчего высохшие лепестки закачались, как лодки в шторм. Никакие голоса не просачивались в мои мысли. Не было слышно никаких шагов. За краями ванны словно ничего и не существовало.
Я глотнула еще воды, прогоняя назойливый привкус пепла.
– Это так всегда? – хрипло спросила я, и вода потекла по моему подбородку.
«Я не знаю».
– Так бывало всякий раз, когда ты входила в мертвое тело?
Она ответила не сразу, но, когда я уже собиралась переспросить, сказала, что никогда не входила в мертвого.
Я нахмурилась, глядя, как играет свет на воде, под которой мои ноги казались бледной плотью утопленника.
«Это ты в них входила. Я никогда не покидала это тело».
– Что за бред.
Я подумала о Джонусе – как я бегу к нему по склону холма, скользят ноги и колотится сердце. Я вдруг вспомнила о своем крике. И о прикосновении к Джонусу. И о том, как рванулась вперед, проникая внутрь его плоти. Я запаниковала, но когда ощутила, что могу управлять его телом, паника породила безумную мысль. И, широко раскинув его руки, я закричала, обращаясь к кисианцам внизу.
– Надо было мне оставаться в Женаве, – сказала я, понадеявшись, что, говоря хоть что-нибудь, отгоню преследовавшие меня воспоминания.
О теле Джонуса, коченевшем, окружая меня, как сжимающаяся скорлупа, до тех пор, пока не превратилось в гниющую клетку, из которой я не могла выбраться.
Глубоко внутри я твердила себе, что никогда не испытывала той боли, и подталкивала мысли к Ней. Я попробовала прочесть, что Она подумала в этот момент сомнения. Ничего не вышло.
«Я тебе говорила не соглашаться на эту работу. Ни на какую».
«Там, в Женаве, меня ждал бесконечный поток клиентов. Язвительные замечания мамаши Геры, понимающая ухмылка Джерго, когда каждые несколько дней я приходила пополнить запасы Пойла. Та рутина и была моей жизнью. Неизменная и по-своему безопасная. Да что за жизнь там была, одно лишь выживание».
«Что за жизнь? – затянувшаяся тишина звенела у меня в голове, гоня прочь все мысли. – Что за жизнь? – повторила Она. – Да любая сгодилась бы. Пусть какая угодно жизнь, все лучше той, которую ты мне навязала. Что угодно лучше, чем наслаждаться тем, как легко ты умеешь манипулировать людьми и лишать их жизни, лучше, чем захлебываться проклятым Пойлом. Ты могла бы путешествовать, посмотреть мир. Могла посвятить себя Единственному истинному Богу и помогать людям, ты могла делать что угодно, Кассандра. Помнишь лорда, который хотел на тебе жениться? Да, он жалкий старый дурак, но что это была бы за жизнь? У меня могли быть дети, Кассандра. Дети. О, как я могла бы распорядиться этим телом, не будь здесь тебя, если бы ты не тащила меня в темноту. Дети!»
Дети. Несколько раз их едва не случилось, есть такая опасность в моей профессии. Но достаточно было выпить вечером отвратительный, губящий детей чай мамаши Геры, и с потоком крови нежеланная жизнь изливалась прочь.
«Ни один ребенок не заслуживает такой матери, как я».
«Никто не заслуживает такой, как ты».
Вода остывала, или просто лед в моих костях брал верх. В любом случае ванна больше не доставляла удовольствия. Боль вернулась, а с ней и тошнота, еще усилившаяся от вихря злобных воспоминаний, которых не избежать. О телах, о залитом кровью поле и о пепельно-серых раздувшихся языках мертвецов за холодными губами.
Кто-то, наверное, помог мне подняться из ванны. Кто-то, наверное, помог вытереться и одеться, но я не слышала слов и не чувствовала прикосновений – просто вдруг поняла, что потягиваю что-то горячее из пиалы с синей каймой, а вокруг шаркают чьи-то шаги. Матрас для сна был нагрет, но подушка воняла сыростью.
Я легла, но покоя это не принесло. Едва закрывая глаза, я опять возвращалась в Кой, заставляла тело офицера ходить, говорить и лгать, и знала, что в любую минуту кто-то может заметить, что у него перерезано горло. Мое горло? Страх казался реальным, но прежде я никогда не видела переулка, где срывала одежду с мертвого, никогда не видела той надвратной башни и стражников, с разинутыми ртами смотревших, как я перерезаю противовес на воротах.
Кой должен был пасть. Мы должны были найти Знахаря. И мне нужно было освободиться.

* * *

Ощущение растерянности не отступило, и, когда на другой день я вошла в мастерскую, Саки со Знахарем уже были на месте, а Кочо сидел на скамейке с пером в руке.
– Ходячая смерть номер три, – произнес Знахарь. – Доложи.
Я перевела взгляд с богочеловека на сидевшую позади него Саки.
– Я… – Немигающий взгляд Знахаря остановился на мне. – Я устала, и все болит, но… кажется, все хорошо.
Он с прищуром скользил взглядом по моему телу, но не с похотью, как большинство мужчин, а бесстрастно и хладнокровно, как лекарь. Для меня это было ново и необычно, почти так же, как и вопрос о том, как я себя чувствую.
– Начинаем вхождение. День четырнадцатый сезона дождей, года 1390-го. Ходячая смерть номер три находится в устойчивом состоянии духа, хотя и изнурена после вчерашней сессии. Рана на ее икре, нанесенная мной по пути, выглядит неплохо, заживает, и теперь, когда освоено хождение с тростью, беспокоит гораздо меньше.
Сказав так, Знахарь указал мне на кресло, которое я занимала вчера.
Я села, прислонила трости к подлокотнику. Да, вчера было неприятно, и сегодня, конечно, будет не лучше, но еще реален шанс обрести свободу, только недосягаем.
– Саки, попытайся еще раз отдельно извлечь душу хозяйки, – продолжил Знахарь. Если снова не выйдет, извлекаешь обе. Попытайся их переставить в другом порядке, посмотри, что работает, а что нет. Кочо, тебе достаточно хорошо видно?
– Да, господин.
– Хорошо. Начинаем.
Передо мной появилась госпожа Саки, ее брови были напряженно нахмурены. От ее прикосновения я содрогнулась, но, как и днем ранее, ничего не произошло – кроме того, что она помрачнела еще сильнее. Она сменила руку, коснулась другой моей щеки. По-прежнему ничего. Я вцепилась в подлокотники кресла, стараясь уловить смысл ее действий, но, как и с мыслями Кайсы, не услышала ничего. А потом меня мягким усилием потянуло вперед и опять опустило в кресло, в тело, остававшееся полностью неподвижным.
Молодая женщина выпрямилась и покачала головой. В комнате было тихо, только Кочо царапал пером по бумаге.
– Переходи ко второму испытанию.
– Если вы позволите, еще минуту: закончить это.
Видимо, отсутствие ответа было молчаливым согласием. В этот выпавший мне миг покоя я бросила взгляд на окно. Там потоком лился солнечный свет, посылая стрелы золота через ближний рабочий стол. Ставня чуть приоткрыта, и снаружи чирикали птицы – веселее, чем подобало бы ситуации. Природа никогда для меня ничего не значила, но я так соскучилась по прикосновению этого света. Чувство растерянности усилилось. Надо было бежать прочь отсюда, пока не поздно, но…
«Свобода».
– Готово, мастер.
Госпожа Саки снова склонилась надо мной, тронула холодными пальцами мою щеку. Меня опять потянуло вперед, только на сей раз до конца, и я, невесомая, оказалась в теплой туманной тьме, внутри головы Саки. Меня окружал огромный работающий механизм ее разума, и в то же время я могла видеть себя ее глазами. Мой рот открылся, чтобы заговорить, но Саки опять подалась вперед, и мое тело обмякло в кресле.
«Здесь становится тесновато, – по-хозяйски произнес чей-то голос. – Добро пожаловать в тело Саки Ларот».
Кайса тоже была вместе с нами, но не отзывалась, скрываясь в тени моего подавленного сознания.
Без тела время мало что значило, и я понятия не имела, долго ли там болталась – не я сама, не часть Саки, а просто куча разрозненных мыслей и воспоминаний. Она ненадолго возвращала меня в мое тело, чтобы дать заново насладиться его твердыней, а после снова выдергивала, жонглируя нами, как клоун. Ей то и дело приходилось останавливаться и записывать что-то, нажимая на перо с яростной скоростью. Слова Знахаря, когда тот говорил, звучали отстраненно, но не становились менее отчетливыми оттого, что приходили через чужие уши. После его слов Саки снова и снова писала, пока наконец-то моей кожи не коснулся холодок мастерской и я снова не оказалась в жестком кресле, измученная и больная.
– Лечати сейчас принесет тела, господин, – сказал Кочо.
– Хорошо. – Знахарь встал передо мной. – Ходячая смерть номер три, – произнес он. – Одну из двоих душ удалить легко, а другую – нет. Я хочу определить причину. Когда вы разделяетесь, всегда ли в мертвое тело уходит одна и та же душа, а другая всегда остается на месте?
Слово «да» едва не сорвалось с моих губ, но попало в засаду сомнения. Я же помнила, как Джонус кричал кисианцам, так же ясно, будто кричала сама. Когда я раскинула его руки, они подчинились не сразу, словно мышцы сами решили, что уже не нужны.
– Я… я не знаю.
Безупречное лицо Знахаря омрачил хмурый взгляд.
– Не могу понять, как ты можешь не знать. Ты, душа, с которой я сейчас говорю, ты когда-нибудь прежде ходила, находясь в мертвом теле?
Мне опять хотелось ответить «нет», но сомнения затуманили все.
– Не знаю, – сказала я. – Помню, что я это делала, но также помню, что и не делала.
Знахарь выпрямился, переглянулся через мое плечо с Саки, а потом обернулся к Кочо.
– Сделай дополнительную пометку. Разработать ряд тестов для определения, в какой степени души внутри Ходячей смерти сливаются, разделяя свой опыт. С Первой и Второй Ходячими смертями подобного не проявлялось, но троих подопытных недостаточно, чтобы делать выводы.
– Да, господин.
– Саки, – продолжил Знахарь. – В данный момент нам придется удовлетвориться выяснением, которая из душ войдет в труп, если удалить обе.
Видимо, она кивнула или поклонилась, потому что Знахарь зашагал прочь, и его сандалии цокали по полу так же мерно, как звучали слова.
Как и в прошлый раз, Лечати принес два тела, и пляска началась заново. Я все время понимала, где нахожусь – в своем теле или же в мертвеце, – но во время перемещений все кружилось и расплывалось, повторяясь снова и снова. Наконец Знахарь приказал остановиться, и я осталась сидеть, облизывая высохшим языком отдающие пеплом губы.
– Итак, ничего, – сказал Знахарь, расхаживая теперь с яростной энергичностью. – Неожиданно. Я не вижу причины, по которой ты не могла бы извлечь душу Ходячей смерти из тела и поместить в труп, ведь, в отличие от душ нормальных, для нее эта дорога привычна. – Казалось, он вопрошал весь мир. – Есть ли разница между методом удаления душ из тела, который используешь ты, и тем, по которому действует Ходячая смерть?
Вопрос был встречен молчанием. Знахарь остановился.
– Мне нужно осмыслить то, что мы выяснили. Сеанс завершен. Пусть Лечати уносит тела.
Знахарь вышел мимо темнокожего молодого человека в дверном проеме. Лечати посмотрел вслед хозяину, а потом перевел вопросительный взгляд на Кочо, который бросил перо и теперь потирал запястья.
– Нехорошо? – спросил он.
– Нет ответов, одни вопросы.
– Э-э-э… – молодой человек, казалось, зажевал то, что собрался сказать, и смотрел так испуганно, что Кочо бросил тереть запястья.
– Что такое?
Лечати откашлялся.
– Я… я был в городе и узнал кое-какие новости.
– Скверные новости?
– Полагаю, зависит от точки зрения. – Он поправил подол рубахи. – Мы всегда ведь можем уехать, и поэтому неважно, кто правит Кисией, но императрица…
Кочо вздохнул.
– Говори уже, парень.
– Мейлян взят чилтейцами, те, похоже, в свою очередь, уничтожены левантийцами, и один из них объявил себя новым императором Кисии. И еще… еще я слыхал, что кисианскую армию вел в бой не император Кин. То была императрица Мико. Дочь ее величества.
– Ее величество будет рада узнать, что она до сих пор жива.
Лечати поджал губы.
– Я совсем не уверен, что это так, поскольку битва проиграна. Потому я пока не сказал ее величеству.
Комнату заполнила тишина, и, несмотря на усталость, согнувшую мою спину, сквозь туман собственной боли до меня отчасти дошло, какие страдания ожидают императрицу.
– Так скажи ей, – ответил Кочо. – Лучше пусть узнает сейчас, чем потом.
– Но хозяин приказал нам ее не расстраивать, это может повлиять на ее состояние.
– Значит, не говори хозяину. Императрица имеет право узнать.
Лечати открыл было рот, чтобы возразить, но Кочо его оборвал:
– Проклятье, мальчишка, речь о ее дочери. Разве ты на ее месте не хотел бы узнать?
Молодой человек кивнул и взглянул на Саки.
– Госпожа?
Она кивнула, резко и коротко, и отвернулась, продолжив разбираться с работой. Лечати в сомнении еще постоял в дверях, а потом ушел по коридору. В следующее мгновение голос Кочо вывел меня из ступора.
– Теперь можешь пойти отдохнуть. Он до утра тебя не позовет. Возможно, и дольше. Когда хозяин в таком настроении, он непредсказуем. Однажды пропал на полгода.
Кочо рассмеялся, но я была не в восторге от перспективы так долго ждать. В таком подавленном состоянии я кое-как поднялась с кресла и, опираясь на палки и шаркая, как изломанная жизнью старуха, поплелась во тьму лабиринта, который теперь стал мне домом.

* * *

Я думала о побеге. Настолько серьезно, что обошла весь дом, исследовала все выходы, от дыр в стенах до внутренних дворов и дверей, запертых или маняще открытых, как будто звали бежать. Я также присматривала оружие, но встретила только коллекцию декоративных булав и два зазубренных серпа, брошенных в переходе ко Двору глициний. Я рассмотрела серпы – большие, незаметно не пронесешь.
Когда я вернулась в свою комнату и опустилась на циновку под кажущийся бесконечным стук ливня по крыше, уже смеркалось. Сезон дождей в Кисии и правда настолько отвратителен, как о нем говорили. Теперь во мне впервые шевельнулось нечто, похожее на восхищение местными, адаптированными к таким условиям одеждой и архитектурой. Народ годами борется с дождями подобной силы, с разливом рек и огромными кучами снега, и все же справляется не хуже чилтейцев. И я задумалась, удавалось ли это чилтейцам, которые когда-то здесь жили.
Свет медленно угасал, и комнату уже заполнили тени, когда кто-то постучал в дверь.
– Кто там? – спросила я и потянулась к клинку, которого у меня не было.
– Кочо, – услышала я приглушенный голос. – Принес поесть.
– А, входи.
Дверь сдвинулась, и Кочо неловко шагнул в комнату сквозь неширокий проем.
– Сидишь в темноте? – сказал он, прикрывая за собой дверь ногой.
– Когда я села, еще не стемнело.
Старик поставил поднос на циновку, и керамические посудины звякнули. Я не могла разглядеть, что там, однако нос почуял восхитительный аромат горячей еды, и в животе заурчало.
Порывшись в своем объемистом коричневом поясе, Кочо запалил длинный трут и прошел по комнате, зажигая фонари. Он принес рыбу с рисом, какие-то зеленые овощи и томленый персик, а рядом с подносом извергал завитки пара чайник. Мои недавно зародившиеся уважение и признательность к кисианскому образу жизни еще малость выросли.
– Как императрица Хана? – спросила я, увидев, что уходить Кочо не собирается.
Старик поморщился, щелкнул языком.
– Не особенно хорошо. Она очень тяжело приняла весть о дочери.
– Ничего удивительного. Теперь оба ее ребенка мертвы.
Я махнула рукой сквозь пар, не желая поднять взгляд.
– Да, я знаю, – ответил Кочо. – Только это не просто горе… ведь она обвиняет себя. У нее много поводов для сожаления.
Мне сказать было нечего, я ждала, когда он уйдет, но мгновения шли, а Кочо не сделал ни шага к двери. Молчание углублялось, становилось неловким, я уже хотела сказать, чтобы он уходил, но он вдруг произнес:
– У тебя есть много вопросов. Может, я ненадолго составлю тебе компанию?
Не успев сказать «нет», я уже согласилась – на ответы, не на его общество.
Кочо хмыкнул, опускаясь на колени с другой стороны подноса. Стола не было, но, несмотря на негнущиеся щелкающие суставы, Кочо устроился, как будто за столом, и начал разливать чай. Увидев, что чашек там две, я бросила на него резкий взгляд.
– Вижу, ты собирался остаться.
– Собирался. Знаю, ты птица стреляная, но никто из подопечных хозяина не проходит свой путь без усилий. И никто со знанием не родился. Он всегда говорит, что в этом проблема. Ведь никто не приходит сюда, понимая, что душа есть нечто большее, чем идея их религии. Может быть, знай они не одну лишь собственную веру, а и все остальные, то понимали бы, что так широко распространенное понятие не могло быть просто идеей.
Он тем временем наливал. Жидкость, льющаяся из чайника, казалась темнее чая.
– Это что? – спросила я, указав на варево в чаше.
– Жженый чай, – поднял брови он. – Это деликатес и стоит целое состояние, так что ты не морщи нос, пока не попробуешь. Я нашел здесь его запас, когда мы приехали в первый раз, и довольно долго ждал подходящий момент им воспользоваться.
– Неудачно выбрал, – усмехнулась я.
– Нет, удачно. – Он взял в руки свою чашу и устроился поудобнее – прислонился спиной к стене, опустив чашу к животу. – Знаешь ли, я обычно не ношу подносы с едой. Для подобных вещей я служу хозяину слишком долго, и я слишком стар, чтобы бегать по лестницам. Но тебе нести никто не хотел, потому попросили меня.
Я смотрела на еду, наполняясь гневом. Он считает, меня волнует, что они там думают обо мне?
– Согласился я вот почему, – продолжил он. – Ты родилась с двумя душами в одном теле, ну а я – с умением читать мысли, которые не произносят вслух. И я вижу ту Кассандру, которую видят все, но еще могу слышать другую, никому не знакомую.
Я смотрела во все глаза, и он улыбнулся так, что все морщины еще сильней смялись.
– Ты умеешь читать мои мысли?
– Да.
– Это просто нелепо, – сказала я, хотя все время чувствовала, как он это делает.
– Более нелепо, чем поднимать мертвых с помощью второй души, разделяющей с тобой тело? Или, может, менее?
Я не стала признавать, что он прав, и оставила реплику без ответа.
– Докажи.
– Ладно. Задумай слово. Или цифру. Или стишок. Что угодно.
– Идет. И о чем я думаю?
Меж его бровей появилась неглубокая складка.
– Примитивный лимерик про шмелей. Или цифра восемь. С двумя душами посложнее, но, я думаю, исходя из личности, могу понять, какая из загадок твоя.
Моей была цифра, но едва ощутимое тепло Ее радости помогло мне понять, что оба ответа верны. Я смотрела на старика – он отпил чай и вздохнул.
– Ты должна попробовать, пока теплый. Он неплох.
Я не прикоснулась к чаше, как и к еде.
– Как ты это делаешь?
– Читаю мысли? Сам не знаю. Я полжизни провел в попытках не делать этого и скрывать свои способности. Людей такое пугает.
– Но… как? Почему? – повторила я те вопросы, что жгли меня изнутри. – Почему ты это умеешь? Почему у меня две души? Не могу поверить даже, что говорю об этом. Что такое душа?
– Душа – это ты. Твоя личность, и опыт, и суть твоей жизни. Все нематериальное, что ты считаешь собой. Это твоя душа. Вот почему, даже когда Саки удаляет тебя из твоего тела, ты по-прежнему остаешься собой, только в ином месте, под другой кожей. Твое тело – оболочка, можно так сказать, физическая конструкция, предназначенная для взаимодействия с физическим миром. Без него ты лишишься энергии и рассеешься.
– В никуда? Так случается после смерти?
– Да. Но душа высвобожденная – перевоплощается.
Еда стыла, но в этих золотистых сумерках я позабыла о голоде. Голос Кочо нес мне ответы.
– Семь реинкарнаций, – продолжил Кочо, сделав еще один глоток чая. – Каждый раз становясь все более… мудрой, более… – Он махнул рукой. – Более сознающей себя. Нет, не предыдущие воплощения, большинство людей их не помнят. Но, думаю, ты встречала таких простаков, примитивных в первом своем воплощении.
Я определенно могла бы назвать несколько таких, и однажды я видела воплощение с нетронутой памятью. Лео даже смущенным не выглядел, забирая свою голову у меня из рук.
– Но когда-то все мы были такими. Каждый так начинает. Мой хозяин говорит, что после седьмого воплощения большинство душ не возвращается… только некоторые. И они другие. – Приставив к животу свою наполовину опустошенную чашу, Кочо сдвинул рукав, как когда-то в повозке, и обнажил отметину, похожую на извивающуюся змею.
– Я – Сверхвоплощение. Если быть точным, то, по словам хозяина, десятое воплощение души, которая должна была вернуться только семь раз. Похититель мыслей.
Кочо отпустил рукав и снова поднял чашу.
– Все десятые души похожи на меня, различаются только силой способностей, но все мы – Похитители мыслей. Все восьмые – Провидцы, девятые – Эмпаты, десятые… – Он указал на себя. – Одиннадцатые – Руки призрака, двенадцатые – Сжигающие время. Тринадцатые…
– Ходячая смерть?
– О нет. – Он опять указал на отметину на запястье. – У тебя такой нет. Ты не Сверхвоплощение вроде меня. Ты иная.
– Но какая? Скажи.
Кочо поднял брови.
– Да ведь ты уже знаешь. У тебя две души, рожденные в одном теле. Аномалия, необычная, как и Сверхвоплощение. Две души, каждая из которых находилась между первым и седьмым воплощением, вдруг случайно попали в одно тело вместо двух разных. Знаешь, есть и полностью противоположные люди с одной душой в двух телах. Они могут делиться мыслями на расстоянии и… когда они вместе, то составляют нечто большее, чем по отдельности. Теперь видишь, почему мастер все это изучает, для чего изучает нас? Это завораживает. Мало кто это понимает, мало кто даже знает, что тут есть что изучать.
Он опять опустил чашу с чаем и обвел рукой дом.
– Лароты были Эмпатами. Поколение за поколением сопротивлялись непониманию, и в конце концов из-за него вымерли. Саки – последняя из Ларотов. Это редко и необычно – женский пол нечасто переживает рождение.
– Она может извлекать мою душу из тела.
– Да, это не обычное свойство Эмпатов, на это способна только сильная женщина. Хозяин никогда не встречал такой, у него ей посвящены целые полки записей. Эмпат Сорок четвертый, – с легкой горечью заключил он, но я продолжила засыпать его вопросами:
– А сам Знахарь, кто он?
Восторженность Кочо угасла.
– Я не знаю. Когда у меня не было дел, я пытался выяснить, но так мало существует упоминаний о чем-то подобном. Те, которые я смог найти, написаны на незнакомых мне языках, перевода пришлось ждать долго, – прикусив губу, он, не отрываясь, глядел на пол, словно сквозь него мог видеть весь мир. – Но хозяин стар, – продолжал он. – Не как я – очень, очень стар. Ему больше тысячи лет. И он не дряхлеет. Он никогда не болел. А когда его ранили, поправлялся так быстро, будто и не было ничего. Он имеет записи обо всех аномалиях душ, какие встречал. Обо всех болезнях и ранах, какие лечил. У него есть схемы внутреннего устройства тел, и не только людских, но и тел всевозможных зверей. Он пьет знания, как мы – воду, и не умирает.
Мой нетронутый жженый чай манил цветом, так похожим на Пойло.
– Значит, он бог?
– Я не знаю. Не думаю. Недостатков он не лишен. Если эта работа хоть чему-то учит – то только тому, что все наши представления о богах и о душах, о небе и преисподней – ограниченны и до смешного нелепы. Знаешь, было когда-то племя, поклонявшееся черепахе, что застряла в камышах возле их деревни, а когда она сдохла, люди перебили друг друга, считая, что пришел конец света. А на севере была целая цивилизация, верившая, что все плохое послано в наказание богами. Хозяин не так жесток, он лишь заинтересован. Он не видит в живых существах ничего, кроме информации.
Он смеялся, продолжал рассказывать истории из записей Знахаря, но мой мозг, казалось, переполнился и больше ничего не мог воспринять. Отклонение реинкарнации. Две души, рожденные в одном теле. Но была ли первой я? Или она? И кому это тело принадлежит?
Наконец Кочо допил остатки чая, вздохнул. Он как будто выговорился, и я подумала – не остался ли он со мной только ради того, чтобы с кем-то поговорить? Когда он поставил на поднос свою чашу и встал, я уже была в этом уверена. Теперь он имел удовлетворенный вид. Да, он дал мне ответы, но я не удовлетворена. Возникло только еще больше вопросов, таких сложных, что трудно облечь в слова.
– Всегда остается еще больше вопросов, – сказал Кочо. – Мне очень повезло работать с хозяином. Я так много узнал об устройстве жизни, о людях, я узнал такое, что никому не узнать, но все это я буду вынужден отпустить. Придет день, когда я умру, и вопросы останутся без ответов. Если даже меня ждет одиннадцатое воплощение, я все забуду.
Он отвернулся.
– Я устал и стар. Придержи остальные вопросы до другого раза, – произнес он, открывая дверь. – Доброй ночи, Кассандра. Доброй ночи, Кайса.
Он ушел. Осталось только молчание.

* * *

Несмотря на прошлую неудачу, Знахарь через несколько дней вернулся. После рассказа Кочо я присматривалась к нему внимательнее, искала следы возраста на его совершенном лице. Но оно действительно было совершенно, даже самое скверное выражение не испортило бы эту идеальную, точеную красоту. Впрочем, подобное выражение проявлялось на лице Знахаря так же редко, как и на камне – он смотрел на мир отстраненно и не слишком заинтересованно, ничего похожего на огонь, горевший в глазах Кочо.
Когда я вошла, старик сидел на скамье в том же месте, с перьями и бумагами наготове.
– Мы сегодня не будем делать записи, Кочо, – сказал Знахарь, отрывая взгляд от пишущей что-то Саки. – Ты нам нужен для начального теста.
– Что ж, как скажете, – ответил старик.
А я добавила к постоянно растущему списку новый вопрос. Способен ли Кочо читать мысли хозяина? Или Знахарь настолько другой, что это невозможно?
Усевшись в кресло, я приготовилась к очередной серии тестов в надежде когда-нибудь освободиться, остаться одной в своем теле. Она становилась все молчаливее, и я старалась думать потише, но это меня тревожило. И всякий раз, как Саки вытаскивала меня из тела, я опасалась, что Она вскочит и удерет.
– Сегодня мы попробуем перемещать души Ходячей смерти номер три в живое тело-носитель, проверим, есть ли у них какое-то свойство, облегчающее совместное существование, – объявил Знахарь. – Ты, Кочо, будешь первым. Затем перейдем к широкому спектру других возрастов, способностей и народностей, посмотрим, будет ли разница и как хорошо или плохо получится. Готов?
– Да, хозяин.
Никто не спросил, готова ли я. Мне следовало просто сидеть и не мешать Саки творить свою магию, тянуть и толкать меня, как будто власти над моей душой у меня не больше, чем у подхваченного ветром листа. И я, как безвольный лист, сидела и ждала, когда она вытащит меня из шумного и яркого мира внутри моей головы и поместит в успокаивающее тепло чужого. Головокружение и тошнота потери тела сегодня ощущались слабее, и не успел голос внутри Саки произнести приветствие, как я уже улетела к Кочо. Там на меня обрушился внезапный оглушительный шум.
«Душа захватывается, только когда я держу руку здесь, точно так же, как и с неживыми телами».
«Ты становишься таким же опасливым, как твой бог».
Слова сливались в одну симфонию, заполнявшую комнату. Мысли каждого человека накладывались слой за слоем поверх мыслей Кочо, как постоянно нарастающая бесконечная песня.
«Он будет разочарован».
«Все потому, что он не хочет тебя терять».
«Нет. Не сейчас. Терпение. Пока нет. Когда будут меньше всего ожидать».
Не успев привыкнуть к этому гулу, я сейчас же вырвалась в вихрь движения. Вспышка света кольнула глаза, в голове оглушительно хлопнуло.
– Что такое? – рявкнул Знахарь. – Мы работаем.
– Императрица, господин, – донесся голос из-за толстой двери мастерской. – Она… она лишилась сознания.
– Внеси ее.
Он большими шагами подошел к двери, а вошедший Лечати с трудом втащил внутрь обмякшее тело императрицы Ханы. Ее длинные светлые волосы веревками падали на лицо, одеяние болталось на исхудавшем теле. Знахарь с легкостью подхватил ее, будто куклу – так же, как когда-то одной рукой поднял на лошадь меня.
Как сказал мне Кочо, ему больше тысячи лет. Никогда не стареет. Не знает болезней.
Богочеловек опустил императрицу на свободную скамью, обычно занятую трупом. Но императрица еще не была мертва, несмотря на болезненный вид. Ее взгляд метался, пытаясь сосредоточиться на Саки.
– Температура низкая, – произнес Знахарь и прижал пальцы к горлу императрицы. – Сердце бьется медленно. Вялый тонус мышц. Тело словно впадает в оцепенение.
– Когда утром я принес завтрак, она выглядела немного усталой, но в целом неплохо, – сказал Лечати, трепеща, как потревоженная муха. – Я поздно вернулся за ним, потому что… ну… и увидел, что она рухнула на свой письменный стол.
Половина ее лица и пальцы правой руки были вымазаны чернилами.
– Нужно попытаться вдохнуть в нее жизнь, пока не поздно.
Я встала, но, уже подходя к скамье, поняла, что сделать ничего не получится. Не могла же я исцелить ее тело. Не могла помочь ей сопротивляться.
У меня не было причин беспокоиться ни о судьбе императрицы Ханы, ни о ее горе, ни об утрате власти, но сама мысль о том, что кисианская императрица Драконов угасает в каком-то жалком захолустье своей империи, казалась неправильным, фальшивым аккордом на струнах истории. И все это – моя вина. Я виновна в том, что эта женщина лишилась своей империи, потеряла дочь. Случившееся вроде бы не должно меня волновать, ведь совестливый наемный убийца долго не проживет, однако всякий раз, когда императрица собирала остатки гордости, отказываясь сдаваться, мне на память приходила тетя Элора.
«Вспоминаешь тетю Элору, будто бы тебе до нее было дело».
– Было.
– Нет, – сказала Она, отнимая у меня контроль над языком. – Это из-за тебя она так страдала. Это ты – отрава, рожденная в моем теле и разрушившая мою жизнь. Все, что ты со мной сделала, она бы возненавидела.
Она говорила вслух, но все были слишком заняты, чтобы обращать на это внимание, и меня захлестнуло чувство вины, ведь в глубине души я знала – Она права. Тетя Элора так много потеряла из-за меня, как и императрица Хана, и меня там не было, чтобы сражаться с ней рядом.
– Кочо, неси… – Знахарь прервался и опустил взгляд, потому что я потянула его за рукав. – Принеси мне шкатулку для восстановления. Хочешь что-то сказать? – еще глядя на мою руку, добавил он. – Ходячая смерть номер три, что ты желаешь сказать?
– Помести меня в ее голову, – сомнения охватили меня в тот же миг, когда я это произнесла, но я продолжила: – У нее нет причины жить. Она потеряла дочь. Сына. Империю. Кто-то должен дать ей хорошего пинка, но отсюда я не могу, она не услышит. Дай мне поговорить с ней. Внутри.
Саки посмотрела на Знахаря. Его взгляд застыл всего на секунду. Дверь открылась, вбежал Кочо со шкатулкой.
– Да, – сказал Знахарь. – Да. Саки, это также даст нам возможность проверить, влияет ли близость тела к смерти на его способность удерживать чужие души. Я предположу, что при смерти тело открывается, чтобы высвободить душу, значит, может оказаться более готовым принять другую.
Девушка нахмурилась, но дала мне знак вернуться в кресло. Я уселась, вцепившись в подлокотники трясущимися руками. Я собиралась войти в тело императрицы.
«Ты ее не боишься. Ты боишься меня». – В Ее голосе слышалось торжество. – «Не волнуйся, Касс. Умирающей женщины недостаточно, чтобы Торваш настолько отвлекся и позволил мне сбежать вместе с телом.
Саки вытащила меня из тела. Моего. Это тело, единственное, какое я знала и какое хотела знать, улыбалось мне теперь, откинувшись в кресле. Оно вытянуло ноги и устроилось поудобнее, словно собиралось смотреть спектакль.
Возвращаться было уже слишком поздно, и, как только меня затянуло в голову Саки, я сейчас же направилась к императрице Хане. Из комфорта в боль, из тьмы в жгучий холод и утомление, неожиданно охватившее меня целиком. Утомление портило ощущения, искажало каждый звук, превращая привычный мир мастерской в лихорадочный страшный сон, где бегали кричащие люди. Всюду, куда ни брось взгляд, что-нибудь горело. Нет, не что-нибудь – город. Языки огня плясали на глади реки за моей спиной, впереди кричала толпа, и меня тащили, держа за руки и ноги. Если бы я могла нырнуть в ту огненную реку, то освободилась бы.
– Нет! – вскричала я, обращаясь к наступающей на нас пылающей тьме. – Не смей! Не смей сдаваться!
Страх кружил как ураган, хотя я была бестелесна. Голос императрицы Ханы ответил: «Я проиграла. Дай мне умереть, уйти с миром».
«Проиграть можно, только если сдаешься. А ты еще способна бороться за Кисию. Еще можешь ее спасти».
«Чего ради?» – Доносившиеся сквозь треск огня слова больше напоминали стон. Люди все тянули и толкали меня, и влекли к реке. – «Мне теперь некому передать Кисию. Мои дети мертвы. Я дала обещание и не сдержала его».
– Ты убила нас, – зашипели фигуры вокруг меня, и у каждой появилось лицо – пара лиц, повторяющаяся вновь и вновь, лица Мико и Танаки Ц’ай. Они скалились, осыпая меня брызгами крови и обвинениями. – Ты позволила им убить меня, – говорили молодые люди, шевеля губами одновременно. – Мне было так страшно, матушка, но я верил, что ты меня спасешь. Знал, что не позволишь им это сделать. Но ты не спасла меня. Не спасла.
Головы одна за другой падали с плеч и с тяжелым бесповоротным звуком ударялись о черный блестящий пол.
Головы катились, а сборище Мико шипело собственные проклятия.
– Ты меня игнорировала, хотя я умнее. Ты меня игнорировала, хотя я – лучший воин. Игнорировала, хотя я обладала и амбициями, и хваткой политика, которых недоставало Танаке.
Но в то время, когда фигуры Танаки падали, захлебываясь возмущением, Мико сжимали губы и руки и стояли безмолвной и бесконечной армией, устремив на меня возмущенные взгляды. А река так близко. Стоит только сделать шаг назад, и…
– Нет! Ты же императрица Драконов. Ты должна исполнять свой долг, прежде всего – долг перед Кисией. Даже если твои дети ушли навсегда, твоя империя – нет. Твои подданные не погибли, и ты им нужна.
На минуту у меня получилось добиться у хаоса передышки, и в ее тишине я кричала поверх голов угрюмых Мико:
– Тело не нашли! Значит, есть еще шанс, что твоя дочь жива. Если так, ты теперь нужна ей больше, чем когда-либо. Не подведи ее еще раз!
– Не подведи еще раз! – повторили мои слова толпящиеся вокруг Мико.
– Ты еще можешь искупить… Нет!
Мастерство Саки меня победило. Я кричала, цеплялась за что-то, пытаясь остаться, но уже, кружась, летела прочь из огня, из этого города, от армии погибших детей. Наверное, я возвращалась через голову Саки, но не открыла глаза до тех пор, пока снова не оказалась в кресле.
– Иглу, Кочо, – произнес Знахарь, и все трое обступили неподвижное тело кисианской императрицы.
Ее внешнее спокойствие противоречило хаосу внутри.
– Она выдержит? – спросила я, стыдясь хриплости собственного голоса – нет, не из-за эмоций, а от переутомления.
– Мы по-прежнему теряем ее, – сказал Кочо. Это прозвучало как извинение.
Голова у меня кружилась, и я уступила слабости. Для чего я попала в это жуткое место? Не найти мне здесь ни ответов, ни будущего.
– Воля к жизни ужасающе переменчива, ее невозможно вычислить или удерживать на одном уровне, – сказал Знахарь. – Воздействие извне может только поддержать тело, последний рывок должен быть сделан изнутри. Одни могли бы пересечь эту черту с легкостью, но не желают, другим такой прыжок не по силам. Мне жаль, но я больше ничего не могу сделать, – добавил он, обращаясь к Саки. – Ее состояние поправимо только при условии, что она сама хочет его поправить. Мне кажется, нам следует оставить ее в покое.
– Нет! – я соскочила с кресла и заковыляла к скамье без помощи палок. – Нет! – Я оттолкнула Кочо с дороги. – Она готова была сражаться, если есть хоть один шанс, что ее дочь жива! Нет! – Я сжала расслабленные плечи императрицы. – Нет! Ведь ты собиралась сражаться, слышишь! Хотела выжить и поддержать дочь, ты так ей нужна. Она сейчас нуждается в тебе живой, а не мертвой. Покойницей ты ей бесполезна.
– Нет, Ходячая смерть номер три… – заговорил Знахарь, но я стиснула бледные щеки императрицы.
– Сражайся! – кричала я ей в лицо. – Борись!
А потом, как будто Саки выдернула из меня душу, я внезапно рухнула в темноту, а она затягивала самую суть моего существа, сжимая холодной удушающей хваткой. Там не было ни пожаров, ни обвиняющих взглядов – только бесконечный поток воды, я кричала, а он тащил меня в глубину.

Глава 12
Мико 

За лестницами последовали новые лестницы – мы с Эдо поднимались к верхним этажам замка Кьёсио в молчании. В главном зале он тихо отдал суетящимся слугам указания и слабо улыбнулся одними губами. Заметив, что я наблюдаю, Эдо обратил эту улыбку ко мне.
– Могу представить, как ты хочешь поскорей принять теплую ванну и переодеться в чистое, Ко… ваше величество.
– Если за время нашей разлуки я чему и научилась, так это тому, что есть гораздо более важные вещи, чем теплые ванны и чистая одежда. Нам нужно поговорить.
Он поморщился.
– А если я чему-то научился, так это тому, что определенному имени и положению нужно отдавать должные почести. Ни одному из нас не сделает чести разговор, пока ты голодна и неподобающе одета.
– Но было бы неразумно принимать ванну и есть, не разобравшись в ситуации. Ты не ответил ни на одно мое письмо.
Эдо удивленно распахнул глаза и застыл у следующего пролета ступеней, как настороженный заяц.
– Я не получал писем и могу лишь извиниться за то, что дал тебе основания сомневаться во мне.
Несмотря на его официальный тон, меня окатила волна облегчения. Я была потрясена, насколько оно было глубоким, как сильно меня ранило его предательство, хотя этого и не признавала.
– А твой отец? – спросил я с надеждой в голосе. – Его здесь нет?
– Нет, он с восточными батальонами.
Я снова испытала облегчение и на мгновение закрыла глаза, чтобы помешать выплеснуться слезам.
– Признаюсь, я рада это слышать, Эдо. Но, знаешь, я пришла не совсем с пустыми руками. Несмотря ни на что, я еще способна выложить кое-что на стол переговоров. Тот левантиец, которого я привела с собой, брат объявившего себя императором. Он может нам пригодиться.
Эдо взглянул на гвардейцев, стоящих у стен главного зала.
– Да, я уверен, что ему это будет интересно, – сказал он, но, хотя улыбка осталась на месте, она выглядела несколько напряженной, и моя вновь обретенная уверенность потускнела.
Это не тот Эдо, которого я знала, не тот Эдо, в котором нуждалась. Что-то было не так, и он не мог или не хотел сказать, что именно. Вероятно, слишком многое изменилось за несколько недель, прошедших с нашей последней встречи в тронном зале Коя, за это время мы оба стали другими.
– Пойдем?
Он жестом пригласил меня двигаться дальше, и мы поднялись на еще один лестничный пролет. Похоже, в замке Кьёсио лестниц в избытке. Трудно судить, не сопоставив бок о бок, но на первый взгляд Кьёсио был выше Коя, более узким и похож на продолжение утеса. Повсюду торчали крыши и балконы, а в тех местах, где не были прорезаны бойницы или окна, находились изображения водного духа Ичио, поднимающего копыта из бурного моря.
Несмотря на масштабы замка, коридоры были узкие и сумрачные. Повсюду висели фонари, но горели лишь немногие, вероятно, потому что, кроме Эдо, в замке не было никого из хозяев.
– У тебя есть новости от отца? – спросила я, когда мы добрались до конца верхнего коридора, где из арки лился слабый дневной свет.
– Два дня назад прибыл гонец, – сказал Эдо. – Но с тех пор – ничего.
– Он сообщил, где лагерь?
Эдо помолчал.
– Насколько я понимаю, неподалеку от Когахейры.
Я попыталась прочесть по его лицу, знает ли он, что туда переехали левантийцы, пришел ли его отец с ними к соглашению или собирается напасть, но из конца коридора за нами наблюдали еще двое гвардейцев, и на каждом вопросе я прикусывала губу.
Эдо поклонился, приглашая меня пройти вперед, в комнату в конце коридора.
– Вы ведь прежде не видели Пещеру, ваше величество. Я смутно помнил ее с детства, но никакие воспоминания не сравнятся с реальностью.
– Разумеется, я о ней слышала. Как приятно увидеть ее воочию.
Из узкого коридора мы шагнули в большое помещение с открытыми балконами и бьющимися о скалу волнами внизу. Пол покрывали циновки, но на потолке не было перекрестных балок, лишь каменный свод, как в пещере. Из него торчали десятки острых камней, похожих на ножи, готовые упасть.
– Считается, что половина башни когда-то давно рухнула в море, и пещера открылась всем ветрам.
– И все-таки кто-то решил здесь поселиться. В этой половине, – заметила я. – Признаюсь, мне не хватило бы смелости разрешить строительство, зная, что утес может обрушиться в любую минуту.
Эдо засмеялся, и хотя это был не тот смех, который я помнила, и не та улыбка, он придал жизни мертвой оболочке, встретившей меня у лестницы. Глупо было бы ожидать более теплый прием. Потеря Танаки изменила нас обоих. Изменила Кисию.
– Вряд ли они знали, – сказал он. – Быть может, они приняли бы другое решение, если бы знали.
Я посмотрела с балкона на серое небо с полосами дождя. Волны разбивались о стены, а в жаровнях потрескивали угли, но Эдо было так же трудно говорить, как и мне, и он молчал, пока в комнату не вошел слуга.
– А, прекрасно, ваша ванна готова, ваше величество, – сказал Эдо, еще раз поклонившись. – Когда вы закончите, вам подадут еду, а потом мы поговорим. Мы уже… так давно не виделись.
Я чуть не отказалась от ванны и одежды, но его голос дрогнул, и он отвернулся, глядя на дождь с решимостью человека, не желающего отступать. Любой, кто плохо знал Эдо, посчитал бы, что он просто уставился в пространство, а его мысли где-то далеко, но я видела печаль в заломленных пальцах, в изгибе плеч и сжатых губах. И все не могла заговорить, утешить его, понимая, что разговор о Танаке невыносим для нас обоих. Казалось, даже находиться с Эдо в одной комнате немыслимо без Танаки.
Мне нужен был воздух, и я ушла вслед за служанкой, сокрушенная безграничным бременем вины. Я много дней, даже недель не вспоминала о брате, не оплакивала его, не молилась, только сражалась за трон, по праву принадлежащий ему. Трон, который он теперь уже не займет. А еще матушка. Вряд ли она выжила в разграбленном Кое, а я даже не поставила за нее ни единой свечки, как и за других придворных. Столько погибших. Стольких больше нет. Но я еще здесь. Пока здесь.
Служанка предложила помыть мне волосы, но я отослала ее и в одиночестве погрузилась в горячую воду, чтобы она растопила лед, сковавший мои кости, и вернула чувствительность ноющим рукам и ногам. В этой маленькой комнатке в глубине замка Кьёсио, где не было слышно бьющихся о скалы волн, я зажгла одну свечу. Пока воск собирался лужицей у горящего фитиля, я заставила себя вспомнить лицо брата – рассерженное, самоуверенное, такое любимое – и капнула горячим воском на руку. Я зашипела, удивившись, насколько это больно, хотя я вроде бы подготовилась. Наверное, это что-то значит.
Когда набралось достаточно воска, я представила матушку, императрицу Кисии, и капнула рядом с напоминанием о Танаке. Следующая капля была за генерала Китадо. Потом – за генерала Рёдзи. За министра Мансина. За лекаря Кендзи, за канцлера Горо, за Инь и так далее, пока я не истратила все четыре свечи, стоящие на краю ванны, называя имена, которые я едва помнила, чью смерть не почтила.

* * *

После влажных доспехов я чувствовала себя странно в шелковом платье. Платья принцессы обычно были украшены драконами и щуками, но это было белым, с темно-синей вышивкой, похожей на бушующее море, а среди волн виднелись лошадиные морды. Как и Ц’аи, Бахайны старались поставить свою отметину на всем, включая меня.
Я снова отказалась от помощи горничной. Я была слишком взбудоражена, чтобы причесываться и накладывать косметику, и обошлась всего тремя драгоценными шпильками в круглом пучке. Уж Эдо точно простит меня за недостаточно официальный вид.
Эдо ждал все там же, в Пещере, но мое сердце сжалось не от его теплой улыбки, а от комка золотистой шерсти и царапающих когтей. С криком восторга я опустилась на колени, и на меня бросилась Чичи, с бешеной скоростью виляя хвостом.
– Тише, тише.
Я потрепала ее загривок, пока она шумно обнюхивала мое лицо и лизала подставленную щеку, ее запах так напоминал о жизни, которую я потеряла, что у меня встал комок в горле, и я сморгнула слезы.
– Наверное, она услышала твой голос, – сказал Эдо, когда я зарылась лицом в шерсть Чичи. – Как только ты ушла купаться, она прискакала и начала тебя искать.
Я прижалась к Чичи, бормоча ей нежности, пока не сумела заговорить без дрожи в голосе.
– Спасибо, что присмотрел за ней, Эдо.
– Всегда пожалуйста, ваше величество, – отозвался он, и я поняла, что он еще ни разу не назвал меня по имени. Мы как будто никогда не играли вместе в саду, никогда не гонялись друг за другом по длинным коридорам, пока никто не видит, те дети как будто давно исчезли. – Если бы что-то случилось и с ней, мое сердце было бы разбито.
Рукав прикрывал ожоги на моей руке, но я все равно одернула его, сев рядом с Эдо за стол, и по-королевски расправила юбку. Чичи уселась подле меня.
– Лорд Эдо, – сказала я тем же официальным тоном, что и он, когда приветствовал меня.
Я не могла удержаться от горькой улыбки.
Эдо поднял голову, и на мгновение наши взгляды встретились над морем утонченных блюд, наполняющих воздух ароматами специй и воспоминаний.
– Как странно разговаривать вот так, официально, – сказал он, когда служанка налила вино. – Я всегда думал, каково это будет, когда Танака станет… Но после всего, что мы… В общем, я никогда не думал, что наши отношения изменятся.
Его слова кинжалом вонзились мне в сердце, а печальная кривоватая улыбка еще и провернула лезвие. Я слишком долго вслушивалась в скрытые значения слов, и теперь не могла остановиться, не могла удержаться от сомнений. Неужели все эти детские игры, вся наша дружба ничего не значат только потому, что он любил не меня?
– Ты прав, – выдавила я, хотя каждое слово будто молотком ударяло по сердцу, и без того уже покрытому трещинами. – Тана никогда не позволил бы тебе кланяться и называть его официальным титулом.
Танака со всеми вел себя неформально, таковы были его манеры. Я же не обладала его уверенностью. Титул, которым я себя назвала, держался на волоске, да и то лишь потому, что его постоянно повторяли. У меня не было дворца. Не было короны. Не было трона. Ни империи. Ни подданных. Ничего, кроме имени.
Губы Эдо задрожали, и он промолчал. Мне хотелось поговорить о Танаке. Оплакать его с единственным человеком, который его любил так же сильно, как и я, но я приехала в Сян не для того, чтобы бередить раны. Сейчас не было ни времени, ни сил это обсуждать.
Потом. Всегда потом.
Я умирала с голода, еще когда мы приехали, но смогла проглотить лишь несколько кусочков рыбы.
– Видимо, ты недолго пробыл дома вместе с отцом, пока он не уехал с армией, – сказала я, тщательно выбирая слова, как будто напротив меня за столом сидит министр.
– Да, ваше величество, недолго.
За балконами уже сгущались сумерки, а с ними набирал силу шторм. Бушующий ветер разбивал волны об утес и шелестел по комнате, заставляя танцевать огоньки свечей. Шаркали по циновкам сандалии. Звякала керамика. В жаровнях шипел уголь. Все эти звуки должны были успокаивать, отвлекая от грохота бури, но мои нервы были натянуты сильнее, чем тетива Хацукоя. Мы ели, но мои пальцы дергались, пытаясь нащупать лук, который я оставила в комнате вместе с мечом и доспехами. Я коснулась спрятанного за поясом кинжала, но это принесло мало облегчения.
Прижавшись ко мне, Чичи замерла, лишь ее хвост без устали вилял.
Некоторое время мы ели в молчании, хотя я в основном ела, а Эдо в основном пил. Обычно он пил мало, потому что это часто заканчивалось головной болью, но теперь головная боль его явно не останавливала. Я пригубила вино, скорее в попытке смыть комок в горле. Но ничего не вышло. Комок никуда не делся. И лишь благодаря теплу Чичи у моих ног мне удавалось сдерживать слезы. Почему я не могу просто спросить, что случилось? Спросить, чем на самом деле занят его отец и можем ли мы поскакать к нему? Почему я способна придумать слова, но не даю им сорваться с губ?
В любое другое время я не сумела бы это объяснить, но по колотящемуся сердцу и тошноте поняла, что это страх. Я столько всего принимала как должное, и все это у меня отняли. У меня остался только Эдо. Что бы ни случилось дальше, мне хотелось продлить нашу дружбу, пока это еще возможно. Даже если это означает еще одну минуту в молчании. И еще одну. И еще.
Снаружи завывал ветер.
– Полагаю, ты слышала о Кое, – сказал Эдо, когда служанка снова наполнила его чашу вином, а потом вернулась на свое место у двери и села на пятки.
– Да. До Мейляна дошли новости. А ты слышал о столице?
– Как вырезали чилтейцев? Да.
Я откашлялась и выдавила новую порцию слов:
– Насколько я понимаю, левантийский император перебрался в Когахейру.
Все равно что тихо ступать по пещере, боясь разбудить спящего медведя.
– Да, думаю, и это правда.
– В таком случае, должна признать, я удивлена, что ты давно не получал сообщений от отца.
– У него мало причин общаться со мной, разве что передавать приказы управляющему. – Прозвучала ли в его словах горечь? Эдо никогда не был близок с отцом. – А я всего лишь присматриваю за этим. – Он раскинул руки, имея в виду замок. – Чтобы великий замок Кьёсио не рухнул в море.
Леденящий страх усилился – что-то явно было не так.
– Эдо, я…
Я взглянула на служанку у выхода. Матушка однажды сказала, что лучший шпион – это тот, на которого никто не обращает внимания. Слишком много слуг получают жалованье из карманов нескольких хозяев, а я слишком долго жила под внимательными взглядами придворных, чтобы доверять кому-либо.
Эдо как будто прочитал мои мысли, потому что он откашлялся и подал девушке знак.
– Принеси чаю. Ее величество не в восторге от вина.
Девушка встала, поклонилась и пробормотала, пятясь из комнаты:
– Да, господин.
Двери как таковой не было, и закрывать ее не пришлось, послышались затихающие шаги по коридору. Как только служанка удалилась достаточно далеко, Эдо посмотрел на меня полными страха глазами, и во рту у меня пересохло.
– В чем дело? – выдохнула я так тихо, что слова едва были слышны сквозь рев бури.
– Мой отец тебе не союзник, как ты считаешь, – прошептал Эдо над краем чаши с вином. – Ты не задумывалась, почему он не прискакал тебе на помощь? Почему так припозднился с ответом на призыв министра Мансина привести армию? Он…
Эдо осекся. В коридоре уже слышались шаги в обратном направлении. Эдо не был настолько глуп, чтобы повернуться в ту сторону, но, посмотрев ему за спину, я увидела нового слугу с ведерком углей. Он беззвучно переходил от одной жаровни к другой, не спеша помешивая угли и добавляя новые из почерневшего ведерка.
Эдо не смотрел на слугу, только прикладывался к чаше с вином после каждого съеденного куска, ему даже пришлось лично наполнять чашу. Прежде чем слуга закончил, вернулась девушка с чаем, и я простилась с возможностью поговорить с Эдо без посторонних ушей.
Меня терзали слова Эдо. Я снова и снова гадала, что имел в виду император Кин, когда просил меня напомнить светлейшему Бахайну, на чьей он стороне. Не имея других вариантов, мне пришлось приехать в Сян, пусть и с опаской, однако в надежде, что человек, который так ненавидит чилтейцев, никогда не заключит с ними союз.
Так и не получив ответов, я чувствовала, как плотнее сжимается вокруг меня клетка.
Эдо влил в себя остатки вина, и служанка снова наполнила его чашу, медленно и грациозно, как всегда. Мне пришлось прикусить язык, чтобы не приказать ей уйти. Она бы подчинилась, но ее место просто занял бы другой слуга.
Наконец она снова села у двери, потупив взгляд. Слуга с углем ушел, я убрала тарелки с центра стола и опрокинула пиалу с рисом. Ножом размазала еще дымящийся рис по поверхности. «Кто?» – написала я, острием ножа вырезав слово в рисе.
Эдо взял свой нож, огляделся, разгладил рис и написал: «Левантийцы».
Я предполагала, что он напишет «Дзай», или что светлейший Бахайн действует в собственных интересах, но его союз с левантийцами выглядел гораздо более пугающим. А раз он не пришел нам на помощь, это значит, что уже давно заключил соглашение, и чилтейцев в Мейляне перерезали не оттого, что левантийцы просто воспользовались возможностью. Когда я осознала, насколько плохо представляла себе положение, у меня перехватило дыхание.
Мне так хотелось высказаться откровенно, рассказать Эдо обо всем, но я сжала губы и взяла нож.
«Западня?»
Он кивнул.
Я больше не могла есть и трясущимися руками взяла чашку с чаем, пытаясь успокоиться от ее тепла и привычного ритуала – сдувания пара. Эдо смотрел на рис с другой стороны стола, как будто мог выжечь на нем слова одним взглядом. Сидящая у двери служанка застыла как статуя.
– Нынешний сезон дождей на редкость суров, – сказала я, с гордостью отметив, что мой голос не дрожит, в отличие от рук.
Светская болтовня хорошо мне удавалась после жизни при дворе, и, похоже, она оторвала Эдо от его грез.
– Да, – согласился он. – Но я прежде ни разу не проводил сезон дождей у моря. Возможно, здесь всегда так. Замок хорошо противостоит непогоде.
– Да. Удивительно, что дождь не заливает через открытые балконы.
Эдо нахмурился, глядя скорее сквозь меня, чем на меня.
– Да! – воскликнул он спустя некоторое время и начал собирать рис горстями обратно в пиалу. – Чудесно, правда? Это все благодаря навесам. Пусть замок и выглядит как чудо природы, но его строили очень умные люди. Видишь, под каким углом падает дождь? Проклятье, это трудно объяснить без рисунка. – Он повернул голову. – Принеси бумагу и чернила. Они лежат на письменном столе.
Служанка встала, поклонилась и пошла за бумагой и чернилами. Когда она повернулась к нам спиной, Эдо смахнул остатки риса со стола. Чичи понюхала их и слизала с циновки.
Когда служанка поставила на стол кисть и чернила, которые неплохо было бы разбавить водой, Эдо отодвинул свою чашу. Он плеснул в чернила вина и не торопясь помешал, пока девушка не удалилась на свое место у двери.
А потом начал писать.
– Так вот, если дождь падает под таким углом, – говорил он, пока с кончика кисти стекали кровавые слова, – а так часто бывает на побережье из-за ветров, тогда… – Он замолчал, как будто что-то рисует, но продолжал писать, судорожно и хаотично. – Если разместить балконы вот здесь и устроить над ними небольшие крыши вот здесь… – Он снова умолк, его кисть дошла до конца строки и остановилась, дрожа над страницей. – И тогда дождь будет попадать только на балкон, но не проникать внутрь. В этом конце комнаты приходится чаще менять циновки, но лишь потому, что мы сами заносим сырость внутрь.
Он передвинул записку через стол и начал зарисовывать на другом листе то, о чем только что рассказал. Я не смотрела на рисунок, лишь на неровные строчки.
«Отец хочет сесть на трон. Он заключил союз с левантийцами, чтобы избавиться от чилтейцев и нанести Кисии рану. Потом он женится на тебе и избавится от них. Я должен отвезти тебя в Когахейру, а если я этого не сделаю, то сделают солдаты. Иди в свою комнату. Ночью я приду за тобой и выпущу на лодке, которую держу наготове».
– Такие балконы есть по всему замку, – продолжил Эдо, и слова накатывали на меня, будто на незнакомом языке.
Брак. Насколько далеко зашел этот заговор? И как давно задуман?
– Некоторые из них – естественные образования, но большинство вытесаны из камня, я всегда диву даюсь, почему они не падают. Но такого ни разу не случалось за всю историю замка. По крайней мере, этого нет в летописях семьи Той, прожившей здесь сотни лет, пока оба наследника старого герцога не погибли во время налета пиратов.
Эдо резко рассмеялся, и я оторвала взгляд от листка, дрожащего в моей ладони как осиновый лист.
– Герцог Сяна, – сказал он. – Наполовину награда, наполовину наказание, так всегда говорил отец. Неудивительно, что старый герцог пытался спрыгнуть с балкона.
Я скомкала поспешно написанное предупреждение и сунула его в рукав.
– Уверена, ваш отец прекрасно справится с задачей, лорд Эдо, – сказала я, пытаясь выбросить из головы мысль, что меня силком выдадут замуж.
Неудивительно, что Эдо вел себя так чопорно и отстраненно. Думать об отце одно и узнать, что на самом деле он совершенно другой, – тяжело, и это бремя добавилось к его горю, и без того гнетущему. Я же испытывала лишь гнев и отвращение к тому, с какой готовностью два жаждущих власти человека пытались завладеть моим телом и моим именем, лишив меня свободы ради собственных амбиций. Однажды я уже отказалась от этой судьбы. Я откажусь от нее снова.
Я слишком разволновалась, чтобы есть, и раздумывала, не будет ли лучше сбежать к себе, чем продолжать разговор. Мне хотелось столько ему сказать, но эти откровения затмили все остальные мысли в моей голове. Я погладила Чичи, с благодарностью за ее успокаивающее тепло.
На фоне бьющихся волн раздался хор нестройных шагов – по коридору шли несколько человек. Эдо сжал руки в кулаки. Он не смел обернуться, но отклонился, чтобы я могла увидеть коридор за аркой, его взгляд прожигал мне лицо. Вход загородили люди, их предводитель обладал явно военной выправкой.
– Что-то не так? – спросила я с неподдельной тревогой. – Что-то случилось?
Тогда Эдо все-таки оглянулся и встал.
– Капитан Нагаи, что…
Солдат шагнул в зал и поклонился, а остальные остались в проходе.
– Случился неприятный инцидент, – слегка гнусаво сказал он. Его нос покрывала корка запекшейся крови. – Те два левантийца потребовали встречи с императрицей таким тоном, что… было неразумно им отказать.
– Это как?
– Высокий, брат императора, угрожал перерезать собственное горло, если ему не позволят поговорить с ней, и, учитывая его ценность для вашей светлости…
Взгляд капитана скользнул в мою сторону в ожидании реакции. Он и есть тот доверенный человек, которому велели любым способом доставить меня светлейшему Бахайну?
– И вы не сумели самостоятельно с этим разобраться, капитан? – спросил Эдо.
Глаза капитана распахнулись с деланой невинностью.
– Я мог бы, конечно, но подумал, что в отсутствие вашего отца командуете здесь вы, а не я.
Он сделал еще один шаг, и полдюжины солдат выскочили из бутылочного горлышка, а с ними и два левантийца. Все столпились рядом со служанкой, Рах и Тор в центре. Как и сказал капитан, Рах приставил нож к своему горлу, из пореза сочилась кровь, предупреждая, что он сдержит обещание. Если бы кто-нибудь другой угрожал перерезать себе горло, я бы ему не поверила, но я достаточно насмотрелась левантийской решимости и не сомневалась, что он так и сделает. Гвардейцы, похоже, считали так же, хотя явное отсутствие взаимного уважения между Эдо и капитаном Нагаи играло на руку Раху.
Я встала, выдавив приветственную улыбку, хотя больше всего желала всех их отослать. Положение и без того было угрожающим, не хватало еще добавлять новые переменные, не поддающиеся контролю.
– Рах. Тор, – сказала я, когда левантийцы выступили вперед, нож Раха не сдвинулся с места, а на лице Тора застыла маска. – Наверняка все, что вы желаете сказать, может подождать до завтра. Я как раз собиралась идти спать и…
Первым заговорил Рах, уверенным тоном. Он повернулся к Тору, и губы юноши изогнулись в усмешке.
– Как твой защитник, Рах хотел бы знать, готова ли ты уехать, как собиралась. Он может быстро оседлать Дзиньзо.
Эти спокойные слова противоречили ножу, который он прижимал к горлу, так что я догадалась бы, какой в них вложен смысл, даже если бы он так не подчеркнул слово «защитник». Они каким-то образом узнали и, вопреки всем моим опасениям, не имели к заговору никакого отношения. Я должна была испытать облегчение, радость, ведь эти двое рискнули собственной жизнью, чтобы меня предупредить, но тем самым они подчеркнули поведение моих собственных подданных. Людей, которым я должна была доверять.
– Да, сейчас самое время, – сказала я, яростно надеясь, что в кои-то веки все пройдет гладко. – Я закончила свои дела здесь и не хочу больше злоупотреблять гостеприимством лорда Эдо.
– Боюсь, это невозможно, – произнес капитан Нагаи. – Его светлости необходимо ваше присутствие в Когахейре, ваше величество.
Если в зале и был воздух, то теперь он весь испарился, и я не могла дышать, лишь с колотящимся сердцем переводила взгляд с левантийцев на Эдо. Они пришли меня предупредить, но привели с собой шестерых вооруженных солдат, намеренных добиться от меня капитуляции.
У меня было мало вариантов. Согласиться поехать и выйти замуж за отца Эдо, того самого человека, который все это устроил, или отказаться и вступить в бой.
Капитан поднял брови, посмеиваясь над моей нерешительностью.
Я взяла себя в руки.
– Так императрицу не приглашают, капитан. Если его светлости требуется моя помощь, ему следовало послать мне официальное приглашение, а еще лучше – приехать лично. А вас, капитан, нужно наказать за то, что посмели говорить мне, что мне следует делать, а чего нет.
Эти слова были встречены ошеломленным молчанием, и с лиц пропала хвастливая уверенность. На секунду я даже подумала, что победила, понадеялась, что сумею отделаться лишь словами вместо стали, но они видели не императрицу, а лишь долговязую девчонку в одолженном у герцога платье, предъявляющую претензии на трон, который никогда не получит.
Капитан Нагаи улыбнулся, но уже без прежнего дружелюбия и добродушия.
– Прекрасная речь, ваше величество, но у меня приказы. Вы поедете в Когахейру, хотите вы того или нет.
Рах не убрал нож от горла, но стрельнул глазами и шикнул на Тора, требуя ответов. Молодой человек повеселел – исход происходящего его явно не тревожил.
– Нет, – сказала я. – Я не поеду.
Капитан поднял брови.
– Нет?
– Нет.
В тишине громко билось мое сердце. Губы капитана дернулись в улыбке, а его взгляд метнулся мне за спину.
Рах бросил нож.
– Императрица!
Я резко обернулась, и мне в грудь ударил шквал из льняного платья – на меня бросилась служанка. Маленький нож царапнул мне щеку, и я отпрянула, врезавшись в потную стену доспехов и многочисленных рук. Послышались потрясенные крики, но, прежде чем меня успели схватить, я упала и на четвереньках поползла по циновке. Сзади опять кто-то закричал от боли. Загрохотали шаги. Что-то с треском ударилось о камень. Служанка снова прыгнула, целясь в меня ножом, словно зубами безмолвной, но решительной змеи. Нож укусил циновку рядом с моим ухом, но тут же вырвался и вонзился в то место, где, по ее мнению, я должна была оказаться в следующую секунду. А я перекатилась к ее ногам и сшибла ее на пол. Она рухнула на меня, но схватила меня за лодыжку в тот миг, когда я уже пыталась рвануть к свободе. И все без слов. Без угроз. Она просто вонзила пальцы мне в ногу и дернула, не давая подняться.
Я ударилась подбородком об пол, и все звуки слились в оглушительный звон в ушах. Я должна была подняться, но не могла. Где-то лаяла Чичи. Грохотали шаги. Мерцал свет, и я моргала и моргала и пыталась стряхнуть оцепенение, пока наконец не оперлась за руки и не поднялась. Голова гудела. Служанка завизжала. Чичи вцепилась ей в ногу, и девушка пыталась стряхнуть собаку, шипя от боли, пока длинные клыки раздирали кожу.
Забыв о заткнутом за пояс кинжале, я бросилась вперед, схватив ее за талию и оттолкнув так быстро, что она засучила ногами в попытке восстановить равновесие. Она пнула собаку, и та отлетела в сторону, а меня дернула за платье. Сцепившись, мы вывалились из комнаты, которая когда-то была пещерой, на скользкий каменный балкон. Она первой ударилась о перила, и те зазвенели, словно гонг, и, если бы я не пригнулась, она перебросила бы меня вниз. Она прислонилась к перилам и, охнув от натуги, попыталась приподнять меня. Я не давалась, но служанка слишком крепко держала меня за платье, и мои ступни оторвались от камня. Меня охватила паника. Схватив в кулаки роскошный шелк, она собиралась сбросить меня на острые камни, и я ничего не могла поделать.
Я барахталась, но служанка, похоже, обладала силой и решительностью двоих мужчин. Я пинала ее, куда только могла дотянуться, но она лишь сильнее сжимала ворот платья и откидывалась назад через перила. Когда мы оказались лицом к лицу над темной бездной, я закричала.
– Прощайте, ваше величество, – сказала она с безумным огоньком в глазах.
Она улыбнулась, и в краткое затишье я потянула из-за пояса нож. Я не могла ее достать – она держала меня за руки, но когда она выгнулась, чтобы перебросить меня вниз, я прорезала шелк изнутри. Пояс был плотным, но под моим весом нитки порвались. Вскинув руки, я выскользнула из платья.
Я в изнеможении рухнула на пол, а шелковое платье развевалось на яростном ветру как флаг. Перила завибрировали. И все стихло.
– Мико!
Сандалии Эдо проехались на мокром камне, но он успел затормозить прямо передо мной, окровавленный столовый нож выпал из его пальцев.
– Мико, ты цела?
Оглушенная, я попыталась проглотить комок страха. Не было видно ни служанки, ни моего платья, только темнота за краем балкона.
– Мико?
Я оглянулась.
– Чичи?
– Она цела.
Пещера за его спиной выглядела как залитая золотым светом пасть, а вместо зубов – Рах и Тор.
– Мы застали их врасплох, – объяснил Эдо, вероятно решив, что в моих глазах выступили слезы, когда я увидела мертвецов. – Они не ожидали, что мы нападем все втроем, а когда ты налетела на них, совсем растерялись. – Его голос дрожал. – Но когда они не вернутся, придут другие. Нужно посадить тебя на лодку. Сейчас же.
– Мой лук, – сказала я, пока Эдо помогал мне подняться. – И меч. Я должна…
– Нет, слишком рискованно. Слуги увидят тебя в той части замка. Нужно уходить немедленно.
Он шагнул обратно в Пещеру. Мне страшно не хотелось оставлять отцовский лук, но Эдо был прав. Было бы безумием рискнуть всем ради лука.
– Ты ведь говорил, что твой отец хочет на мне жениться, – сказала я, так и не сдвинувшись с места.
– Да. – Эдо помрачнел. – А я должен был доказать свою верность, вручив ему тебя в Когахейре.
– Тогда почему та женщина хотела меня убить?
– Я… я не знаю.
– Она ведь ваша служанка?
Он медленно покачал головой. Гвардейцы хотели сохранить мне жизнь и были потрясены, когда девушка бросилась на меня, но теперь все они лежали мертвыми и не могли ответить.
Эдо пошел к двери.
– Нужно успеть, пока сюда никто не пришел.
Я посмотрела на Тора, стоящего вместе с Рахом в центре зала, их заляпанная грязью одежда теперь была в кровавых пятнах.
– Вам тоже нужно выбираться отсюда, – сказала я. – Лорд Эдо приготовил лодку.
Это было не совсем приглашение и не совсем вопрос, но Тор, похоже, все прекрасно понял и быстро кивнул. Он не смотрел мне в глаза и не перевел мои слова Раху. Казалось, никто не хочет встречаться взглядом с другими.
У меня не было времени гадать, что между ними произошло, и я пошла к выходу. Чичи последовала за мной.
Чтобы случайно не наткнуться на гвардейцев или слуг в верхнем замке, Эдо повел нас по узкому боковому проходу к тесной винтовой лестнице. Ступени спускались прямо к скале, и темноту подсвечивал фонарь на каждом повороте.
Внизу стало совсем темно. Эдо вернулся назад и схватил последний фонарь с лестницы. Дрожащий свет наполнил очередной узкий проход, по которому эхом расходился грохот разбивающихся о скалы волн.
– Помимо главных ворот, из замка есть всего два выхода, – прошептал Эдо, проходя мимо, и коридор наполнился эхом его слов. – Через сливной канал, ведущий в город, но это небезопасно, а еще – лодкой. Сян – оживленный порт. Корабли постоянно прибывают и уходят. Никто не обратит внимания на очередную лодку.
Грохот яростных волн усилился, в проходе дул пронизывающий ветер с острым запахом соли и водорослей. Свет в конце призывал идти дальше, но Эдо остановился.
– Там есть наблюдательный пост, – сказал он, даже не повернувшись. – На площадке над причалом. Невозможно убрать охрану, не подняв тревогу, и лодку не возьмешь так, чтобы не увидели. Так что, как только выйдете за дверь, немедленно садитесь в лодку и побыстрее отчаливайте. Я задержу их, если понадобится.
– Эдо. – Я потянулась к его плечу, но тут же сжала пальцы в кулак и опустила руку. Слишком много воспоминаний. Это разбивало мне сердце. – Ты должен уйти с нами.
Он повернулся, и фонарь высветил его бледное лицо.
– Нет, Коко, – сказал он, и мое сердце заныло от его перекошенной улыбки и от старого прозвища, которое он наконец-то произнес. – Я не могу сбежать. У меня в жизни было лишь два желания. Одно безвозвратно потеряно. А другое – здесь. Это мой дом. Мое наследие. Единственное место, которое мне предназначено, единственный способ, как я могу помочь. Если я покину отца, он лишит меня наследства, на что я тогда буду годен?
Не в силах ответить, я лишь кивнула. Без него я окажусь в разгар шторма на лодке в обществе двух левантийцев. Я могла бы рассмеяться, если бы мне так не хотелось расплакаться.
– Я выберусь в город по сточному каналу.
От неожиданно прозвучавших слов я резко развернулась. Тор посмотрел на меня из тени.
– Я и так уже зашел слишком далеко, занимаясь ерундой, и продолжать не буду.
Эдо поднял фонарь, и я посмотрела на Раха, но бритый левантиец наблюдал за Чичи, которая с высунутым языком суетилась у наших ног.
– Мне жаль, что ты впутался во все это, – сказала я Тору. – В городе может быть опасно. Если ты сядешь на лодку, я высажу тебя, где пожелаешь. Так безопаснее.
Молодой человек решительно покачал головой, не глядя на нас.
– Ладно, – наконец сказал Эдо. – На дальней стороне причала есть решетка. Если первой выйдет императрица, дозорные побегут за подмогой, и ты сможешь выбраться незамеченным.
Молодой человек не поблагодарил Эдо, а просто кивнул, не глядя на Раха, который так и не посмотрел на меня. Что ж, значит, остался только один левантиец. Я пыталась убедить себя, что мне не нужно ни одного, но при мысли о том, как я буду грести в одиночку сквозь шторм, у меня сводило живот.
– Запомните, – сказал Эдо, переводя взгляд с меня на Раха. – Не мешкайте и не останавливайтесь. Пошли.
Он двинулся дальше и вышел наружу с прямой спиной, как человек, твердо намеренный довести дело до конца.
Пристань находилась не в открытой бухте, а скорее в пещере под громадой замка. С каменного потолка сочилась вода, внутри завывал ветер, раздувая пламя масляных факелов. Штормовые волны врывались внутрь, и на них качались несколько небольших лодок. Самая крупная, с десятью веслами и мачтой, почти касалась низкого потолка, а самая маленькая была яликом для одного гребца.
И никаких гвардейцев поблизости. Ни следа наблюдательного пункта. Когда мы вошли, никто не крикнул, хотя человек тотчас же убежал за подмогой, не успел Эдо закрыть тяжелую дверь.
– Скорее в лодку, – сказал он, показывая на ближайшую, маленькое суденышко с тремя парами весел и мачтой в два моих роста, с крепко свернутым парусом. – Не трогайте парус, слишком сильный шторм. – Эдо вытащил из стоящей неподалеку бочки сверток и сунул его мне. – Вот, возьми. Кое-какие припасы, которые я собрал, пока ты принимала ванну. Я не сумел раздобыть много за такой короткий срок, когда вокруг столько любопытных глаз, но тебе это пригодится. Плывите на юг. В устье Цыцы отцовское влияние заканчивается, южане его недолюбливают.
Я чуть не добавила, что я тоже, но Эдо подтолкнул меня к лодке. Рах уже стоял рядом с ней, с опаской косясь на качающийся корпус.
– Сток – вон там, – продолжил Эдо, – указывая на решетку с противоположной стороны скользкого каменного причала. – Он ведет в город. Не могу гарантировать, что никто не последует за тобой или что ты выберешься, если запрут ворота, но, может, если ты переоденешься как кисианец и не будешь высовываться…
– Я справлюсь, – отрезал Тор и зашагал к решетке. Рах забрался в качающуюся лодку и смотрел вслед своему товарищу, пока тот откидывал решетку. Рах что-то сказал, но ответа не последовало. Он повторил, уже громче, но Тор не откликнулся, и Раху пришлось вылезти из лодки. От резкого ответа Рах нахмурился и покраснел, но не успел он снова заговорить или пошевелиться, как Тор уже проник в сток и исчез.
Я закинула сверток в лодку, в ноги Раху. Он застыл, глядя в ту точку, где только что исчез Тор. Чичи громко дышала рядом со мной.
– Прости, девочка, но тебе придется остаться, – сказала я, вставая на колени и зарываясь лицом в ее шерсть. И хотя я всегда знала, что этот момент настанет, мои глаза защипало от слез. – Тебе придется остаться здесь, в безопасности, мой единственный верный друг.
В дверь что-то грохнуло, и тишина разлетелась в клочья. Как будто великан колотил по дереву кулачищем.
– Проклятье, – прошипел Эдо. – Вам пора. Отдай ее мне и садись в лодку. Живо!
Снова грохнул удар. С губ Раха сорвались яростные слова. Он уже отвязывал швартов и махал мне, чтобы я садилась в лодку. Последний раз вдохнув запах Чичи, я встала и отвернулась, смахивая слезы, пока забиралась в лодку. Раздался громкий треск дерева.
Лодка раскачивалась на волнах, ничем больше не удерживаемая, но прежде чем Рах оттолкнул ее от причала, Чичи вырвалась из рук Эдо.
– Нет! Чичи!
Я сдавленно вскрикнула, а она прыгнула и приземлилась в лодку, клацнув зубами, прямо у моих ног, и тут же завиляла хвостом. Она облизывала мои ноги, а треск разлетающегося в щепки дерева слился с раскатами шторма. Из трещины в двери показалась кувалда.
– Прости! – крикнул Эдо, пока кувалду с треском выдирали обратно. Рах налег на весла, чтобы вывести нас из пещеры, и грохот волн и ветра усилился. – Прости! – снова прокричал Эдо, но теплое дыхание Чичи, обдающее ноги, избавило мою душу от груза страха.
А когда Эдо отвернулся, чтобы лицом к лицу встретить отцовских солдат, по моим щекам потекли слезы, но то были слезы радости.

Глава 13
Дишива 

Солдата похоронили на следующее утро, и никто не отделил голову от тела. Двое мужчин несколько часов рыли яму за стенами, и, когда тело стали опускать в нее, вокруг собрались все паломники, за исключением одного. Так верующие прощались со своими покойниками. Лео разрешили покинуть поместье и самому произнести благословение над могилой.
Произошедшее объявили несчастным случаем, и каждому конюху было велено тщательно следить за запасами красношапочника. Но люди продолжали перешептываться. Это был левантиец? Кто-то хотел испортить репутацию Гидеона? Или, подобно светлейшему Бахайну, был недоволен прибытием Лео Виллиуса и его сторонников? Я не сомневалась, что это сделал сам Лео, но Гидеон обвинил недавно дезертировавших левантийцев, и его слова кололи булавками сомнений мою уверенность. В тот день ушел Птафа. Он дружил с Локланом, моим конюхом, а у того имелся красношапочник. Все вроде бы сходилось, но мой взгляд постоянно возвращался к человеку, называемому Вельдом Возрожденным.
Но зачем? Зачем убивать одного из своих? Этот вопрос мучил меня полночи, заставляя вертеться на матрасе от воспоминаний о мертвом Кивнувшем на столе. Из-за меня. Чтобы я не смогла поговорить с ним. Но что такого мог сказать стражник благородного кисианца, чего, по мнению Лео, мне не следовало слышать? Не следовало нам знать?
Мне требовался ответ, и пока Лео читал молитвы над могилой, я взяла Матсимелара и отправилась к паломнице, которая не пришла на похороны. Паломники разместились в просторном здании на территории поместья. Внутри мы нашли чилтейку, свернувшуюся в куче одеял возле низкой жаровни. Начавшийся ночью дождь так и не прекратился, и мы вошли, роняя с плащей воду. Мокрые плащи мы оставили у двери, но разнесли по узкому коридору грязь.
Когда мы вошли в главную комнату, в нос ударила вонь горелых трав, и Матсимелар неодобрительно наморщил нос. Он остановился в отдалении, явно не желая слишком близко подходить к трясущейся куче одеял. Выглянувшая оттуда женщина слабо улыбнулась в знак приветствия.
– Не уверен, что нам безопасно здесь находиться, – сказал молодой левантиец, сплетя перед собой длинные тонкие руки, словно щит. – Похоже, она больна.
– Мы не задержимся, я только задам несколько вопросов.
Матсимелар с тоской покосился на дверь. Мне было неприятно, что я не могу справиться без его помощи. Но насколько неприятнее должно быть ему от мысли, что ему не нашлось другого применения, кроме как помогать другим общаться.
– Представь нас, – сказала я. – Просто назови имена, без регалий. Не хочу ее пугать.
Едва заметно вздохнув, Матсимелар указал на себя и назвал свое имя, затем мое, потом произнес что-то похожее на приветствие. Ответ женщины прервало чихание.
– Ее зовут Ливи, – сказал Матсимелар. – Она приветствует нас с Божьим благословением в своем доме.
Дом был не ее, но я не стала возражать.
– Спроси, почему она не пошла с остальными и можем ли мы что-нибудь для нее сделать.
– Уверен, что доминус Виллиус или лорд Ниши уже…
– Просто спроси, Матси. Пожалуйста.
Он нахмурился, услышав свое уменьшительное имя, но сделал то, что я попросила.
– Она говорит, что у нее простуда в легких. Она хотела пойти, но дождь слишком сильный, и Вельд благословил ее остаться. Она уверена, что все пройдет, хотя немного подогретого вина и супа не помешали бы.
– Скажи, что пришлем кого-нибудь с супом и вином после нашего ухода.
Перевод этих слов был встречен еще одной слабой улыбкой и множеством благодарностей.
– Теперь скажи, что у меня есть несколько вопросов о вере, и спроси, ответит ли она на них.
Матсимелар помедлил, но перевел мой вопрос. Я ожидала, что женщина нахмурится и покачает головой, будет пугливой, как новорожденный жеребенок, но она обнажила в улыбке желтоватые зубы и кивнула.
– Она расскажет все, что ты захочешь узнать. Она счастлива делиться знанием и благословением Единственного истинного Бога.
Подавив еще один саркастический ответ, я опустилась на колени с другой стороны жаровни, предпочитая вонь горелых трав тошнотворно-сладкому запаху ее пота.
– Расскажи мне о Лео Виллиусе. Вы зовете его Вельд, почему? Это какой-то титул религиозного предводителя?
Не успел Матсимелар перевести вопрос, как она с горящими глазами пустилась в объяснения. Поток слов был слишком длинным, и Матсимелар начал переводить, не дожидаясь, пока она закончит, он запинался, смотрел на движения ее губ и жесты, пытаясь уловить хотя бы общий смысл ее речей.
– Нет, глава религии – иеромонах, – сказал он. – И его… должность передается из поколения в поколение. Не в одной семье. Защитнику, которого ведет Дух Божий. – Губы Матсимелара шевелились, даже когда он молчал, как будто это помогало ему понимать ее слова. – Он… нет, доминус Виллиус – особенный. Он – Вельд. Предсказанный. Нет, не предсказанный. Старый. Тот, кто был раньше, как я понял.
– Вельд Возрожденный. Это потому, что он все время восстает из мертвых?
– Возможно.
Ливи умолкла и переводила взгляд с меня на Матсимелара и обратно.
– Спроси ее. Уточни, это ли она имеет в виду.
– Капитан, а нельзя просто…
– Я знаю, что ты не хочешь здесь находиться. Знаю, что тебе не нравится такая работа, и мне жаль. Но ты мне нужен. Пожалуйста, задай вопросы, и тогда мы сможем уйти.
Он отвернулся, едва заметно покраснев.
– Я просто не понимаю, зачем мы это делаем.
– Мудр тот воин, кто сначала изучает и только потом убивает. Если его величество намерен принимать Лео Виллиуса при дворе, я должна знать о нем все. Мой долг – защищать.
В наступившей тишине Ливи продолжала неуверенно переводить взгляд с одного на другого. Тогда Матсимелар задал мой вопрос и снова перевел ее ответ:
– В их… священной книге. – Женщина коснулась потрепанной обложки книги, лежащей рядом с ней на полу. – Вельд был основателем старой священной империи, покорившей разделенных язычников, чтобы создать великий единый народ, служащий Единственному истинному Богу. Ради этого он был послан в мир, и он был шесть раз убит и шесть раз отправлен Богом обратно, прежде чем выполнил свою задачу. – Матсимелар на мгновение замолчал, а затем добавил: – Так что, я думаю, она имеет в виду и то и другое. Доминус Виллиус возрожден их богом, но Вельд был… исторической фигурой, уже существовавшей раньше. И он также был воскрешен их богом.
– И по их мнению, Лео здесь для того, чтобы совершить это снова? Вельд… возрожденный.
– Думаю, да.
– Я помню, что нам рассказывали миссионеры, но на случай, если я неправильно запомнила, уточни у нее, пожалуйста, как Вельд построил империю.
И снова женщина дотронулась до обложки книги, черпая в ней уверенность. Она заговорила, закрыв глаза и обратив лицо к темным теням на потолке.
– Живя по Божьим законам и следуя Божьему пути, – перевел Матсимелар. – Объединяя людей, а не разъединяя. Даруя… прозрение? Кажется, так она говорит, и мудрость, милосердие, справедливость и любовь для всех, невзирая на богатство или положение.
Женщина пришла в экстаз, одеяла спали с ее бледных тощих рук, когда она воздела их к небу, дрожа от усилия.
– Мир возможен в империи Единственного истинного Бога, и все, кто обратится к его благосклонному взору, будут вознаграждены его любовью. Единственному истинному Богу вручаем мы наши души и наши тела, наши сердца и наши… – Матсимелар поморщился. – Она говорит слишком быстро, но это очень похоже на то, что мы говорим про своих богов, и не слишком… полезно.
Через несколько мгновений ее речь превратилась в песнопение, и мы оставили ее в покое, пока ее религиозный экстаз не иссяк и руки бессильно не упали на одеяло. Будто осознав, что она сделала намного больше, чем просто дала ответы на наши вопросы, Ливи смущенно поджала губы и снова натянула одеяла на плечи.
– Бог для меня – все. – Голос женщины стал хриплым. – Бог должен быть всем для всех. Если бы только они ощутили мир и покой, который он дарует за преданность.
– Значит, ты пришла сюда поклониться Ле… доминусу Виллиусу, – сказала я. – Поскольку, по твоему мнению, он сделает то же, что сделал Вельд из твоей книги, и построит единую империю для Бога… постоянно умирая, чтобы стать богом.
Ливи начала кивать еще до того, как Матсимелар закончил переводить.
– Так оно и будет. Это есть в книгах, – сказала она, и я слышала в голосе убежденность, которую не передать словами. – Он снова умрет до того, как все будет завершено, а мы станем защищать и почитать его тело, поскольку будет много неверующих.
В коридоре послышались шаги, и мы все обернулись, Ливи – с той же слабой улыбкой, которой встретила нас. Я напряглась, боясь увидеть именно того, о ком мы говорили, но вошла еще одна промокшая чилтейка. Она посмотрела на Ливи, на нас и тоже приветливо улыбнулась. У меня еще оставались вопросы, но ее приход означал, что Лео вернулся в поместье и мне пора уходить.
Матсимелар поблагодарил за гостеприимство и беседу, а я наблюдала за Ливи и ее спутницей. Ничего подозрительного, никаких тайных знаков, обе одинаково открыты и дружелюбны. Обе попросили нас вернуться, если мы когда-нибудь захотим снова поговорить о Боге. Рука Ливи не отрывалась от ее священной книги.
– Спроси, могу ли я позаимствовать ее книгу, – сказала я, не успев задуматься, насколько грубой может показаться эта просьба.
Возможное освобождение было так близко, что Матсимелар перевел без разговоров, но Ливи покачала головой.
– Она не может без нее обойтись, – сказал Матсимелар, – но полагает, что лорд Ниши привез несколько экземпляров для тех, кто заинтересован в изучении веры.
Говорить больше было не о чем, и мы ушли. Когда мы стояли на ступенях, натягивая капюшоны плащей, Матсимелар фыркнул.
– Я не ненавижу это, – сказал он, стараясь запихнуть под капюшон свои длинные волосы. – То есть… ненавижу, но не из-за того, что ты думаешь.
Я не сразу поняла, что он говорит о переводе.
– Мне всегда нравились языки, – продолжил он. – И я чувствовал себя… особенным, я полагаю, нужным, ценным. Без меня и Ошара все это было бы невозможно, но… – он посмотрел куда-то в дождь. – Для гурта перевод – это не работа. Не знаю, как в гурте Яровен, а у Торинов есть торговцы, которые знают язык достаточно, чтобы говорить с купцами, но их работа – покупать и продавать, и их ценят за то, что они привозят нужные товары, а не просто за… болтовню. У нас не было… времени, чтобы понять ценность того, что я делаю. Этого даже недостаточно, чтобы меня клеймили, – горькие слова, но он сложил длинные руки поверх плаща и смотрел на меня без укора. – На перемены требуется время, а важная работа никогда не бывает легкой, – добавил он, и я задалась вопросом, цитирует ли он Гидеона, просил ли он, чтобы его клеймили, и было ли ему отказано.
Я хотела сказать, что мне жаль, но какой в этом толк, даже если слова были бы искренними?
Неподалеку стояли госпожа Сичи и Нуру в окружении левантийцев, до нас доносились обрывки смеха. Похоже, госпожа Сичи практиковалась в левантийском под всеобщее одобрение, и мне не требовалось оглядываться, чтобы понять, как хмурится Матсимелар. Это были те самые левантийцы, что не ценили труд переводчиков, хотя именно на них держались все наши мечты.
– Прости, – сказала я, жалея, что не могу найти слов получше.
Он отмахнулся от меня, будто от назойливой мухи.
– Все нормально, – сказал он, но голос его не слушался. – Хорошо, что кто-то из них пробует говорить с нами, не дожидаясь, пока мы выучим их язык. Светлейшему Бахайну это очень не нравится. Я слышал, он запрещает эти… представления, как он их называет, говорит, что она унижает себя. – Матсимелар ухмыльнулся. – А я думаю, он просто завидует, что она становится более популярной, чем он. О, смотри, а вот и он сам.
Светлейший Бахайн спустился по невысоким ступеням особняка вместе с человеком в мундире, которого я часто видела в его обществе. Похоже, они о чем-то пылко спорили, или, по крайней мере, герцог говорил, а его спутник выслушивал его, не отвечая. Госпожа Сичи посмотрела на них, когда они проходили мимо, и слегка расправила плечи и выпрямилась, но больше не выказала никакого почтения. Герцог замедлил шаг, и я уже решила, что нам предстоит веселое зрелище, сейчас они начнут кричать друг на друга посреди мокрого двора, но светлейший Бахайн взял себя в руки и пошел дальше. Когда он вместе со спутником подошел ближе, его низкий ворчливый голос напоминал рычание зверя.
Я машинально посмотрела на Матсимелара. Он закатил глаза.
– Он просто жалуется на доминуса Виллиуса. Ему не нравится влияние священника на Гидеона – даже больше, чем популярность госпожи Сичи. Похоже, доминус Виллиус сейчас там, а светлейшему Бахайну приходится ждать аудиенции.
– Там? Они вернулись?
Светлейший Бахайн резко обернулся на звук моего голоса. Он не остановился, но таращился на меня, пока нас не разделила стена здания.
– Мне надо идти, – сказала я. – Спасибо тебе. Мне жаль, что не все ценят твою помощь, но я точно ценю.
Матсимелар неловко кивнул и натянуто улыбнулся, и, не в силах больше выносить смущение, я еще раз поблагодарила его и поспешно ушла.

* * *

Вернувшись в дом, я застала Ясса в холле. Увидев меня, он заложил руки за спину, как будто чтобы подчеркнуть рельеф мышц. Откровенно говоря, все его действия обладали таким эффектом.
– Капитан.
– Снова меня ждешь? – напрямик спросила я – сил ходить вокруг да около просто не осталось.
– Нет. Да. – Только боги ведают, как этот сильный, способный вырвать руки или ноги человек умудряется выглядеть таким смущенным. Куда подевалась его самоуверенность? – Да, я ждал тебя, капитан. Я хотел сказать кое-что еще в тот день, но не смог, поэтому скажу сейчас. – Он бросил взгляд на узкий коридор, но, за исключением отдаленного шума, мы были одни. – Когда я пришел в себя после той ночи и понял, что вел себя как полный придурок, я также понял, что ты не взбесилась бы так из-за меня, если бы тебя не расстраивало что-то еще. И возможно, тебе нужно с кем-то поговорить. И я… – Он громко вздохнул. – Я хочу стать этим кем-то.
Я смотрела на него, до конца не понимая смысла его речей.
– Чтобы загладить вину! – внезапно добавил он. Румянец делал его похожим на седельного мальчишку. – Ну, ты знаешь… за то, что я наговорил.
– Точно.
– Да. Так что… ты… у тебя все в порядке?
Лашак спрашивала меня об этом каждый день и получала разные ответы, но мы вместе преодолевали наши горести, и мне совсем не хотелось давать страданиям, которые причинили мне чилтейцы, больше места в душе. Но мне не хотелось и отклонять его предложение, ведь для того, чтобы его сделать, потребовалось немало мужества.
– Я шла к его величеству. Проводишь меня?
С облегчением улыбнувшись, Ясс пошел рядом со мной, вновь обретя былую уверенность.
– Скажи-ка, что ты думаешь о внезапном всплеске дезертирства? – спросила я.
– Честно говоря, я не слишком много об этом размышлял, капитан.
– Значит, поразмысли. Признаюсь, я не совсем понимаю, что происходит. Это нелегко, – я взмахнула рукой, как бы обозначая все, чем мы сейчас занимались, – но когда это жизнь в степях была легкой? Мы привычны к трудностям и невзгодам. Они во многом сделали нас теми, кто мы есть.
– Трудности и невзгоды ради выживания не равны трудностям и невзгодам, которые ничего не дают, – сказал он. – Кто станет преодолевать трудности ради неведомого, пока существует знакомое? Чем дольше мы на чужбине, тем более сентиментальными становимся, и многие уже начали забывать те беды, что привели нас сюда.
Я покосилась на него.
– Весьма гладкая речь для того, кто не слишком много размышлял.
Он лукаво посмотрел на меня.
– Правда?
– А ты, случайно, не размышлял так же мало о присутствии и возрождении Лео Виллиуса?
– Я мало размышляю о бесконечном числе вопросов, капитан.
– И?
– Мне казалось, что мы собираемся говорить о тебе.
Я снова взглянула на него, и он снова одарил меня своей улыбкой.
– Ты спрашивал, что меня беспокоит, – сказала я. – Так вот именно это меня и беспокоит.
Ясс сложил кулаки в знак согласия, и я уставилась вперед, чтобы не смотреть на мускулистые руки, улыбку и широкие плечи.
– Думаю, не одного меня волнует пребывание здесь доминуса Виллиуса, – сказал он. – Может, многие стали забывать, что привело нас сюда, но я до конца своих дней не забуду миссионеров.
– Они когда-нибудь устраивали для вас кукольные представления?
– Да, я это помню.
Я остановилась в конце коридора, ведущего к покоям Гидеона, которые охраняли двое моих Клинков.
– Помнишь историю про человека, который умирал снова и снова, чтобы стать богом?
– Да. У куклы были жуткие глаза.
– Точно! – мое восклицание эхом разнеслось по коридору. – Точно, – повторила я тише, схватив Ясса за руку. – И теперь я все время вспоминаю эту куклу, когда его вижу. Паломники считают, что Лео Виллиус – человек из их книги и он будет умирать снова и снова, пока не возвысится до бога и не построит империю.
Я понизила голос до хриплого шепота и ожидала, что Ясс рассмеется или скажет, что все это лишь сказки, но он кивнул.
– Об этом определенно стоит беспокоиться, капитан. Особенно если для создания своей империи ему придется избавиться от Гидеона.
Я едва ли сумела бы выразить свои опасения, тем более так кратко.
– Именно. – Я вздохнула, жалея, что нельзя просто убить этого ублюдка, и посмотрела на дверь в конце коридора. – Спасибо, что выслушал меня, и за твои… необдуманные мнения по вопросам, о которых ты так мало размышлял.
– Да не за что, капитан. Готов делиться своими необдуманными мнениями в любое время, когда они тебе понадобятся.
– Щедрое предложение. А теперь иди, мне нужно повидаться с Гидеоном.
Ясс сложил кулаки.
– Капитан.
Двери императора охраняли Балн и Тафа эн’Охт, оба из той дюжины стражников, которых отобрал себе Гидеон до того, как поручил свою охрану мне. Они не выбирали меня капитаном, и потому выказывали меньше уважения. Я надеялась изменить это со временем.
– Император Гидеон занят, капитан, – сказал Балн, когда я подошла.
– Да, я знаю, он с доминусом Виллиусом. Как давно он там?
Балн и Тафа переглянулись.
– Может, с полчаса, – пожала плечами Тафа. – С тех пор как вернулся из-за стен. Лорд Ниши тоже был здесь, но недавно ушел.
– Они оба пришли прямо сюда?
– Не знаю, капитан, я…
Она замолчала, увидев, что к нам направляется служанка с подносом еды. Девушка рискнула посмотреть на двух стражников, затем на меня, прежде чем снова опустила взгляд и сказала что-то, чего никто из нас не мог понять. Балн все равно поспешил открыть перед ней дверь. Из комнаты потянуло теплом, и, пока девушка дожидалась разрешения войти, я заглянула внутрь и увидела Гидеона и Лео, опустившихся на колени у стола.
Я кашлянула.
– Ваша трапеза, ваше величество.
– Пусть несут, – отозвался Гидеон, не глядя на меня.
Но Лео повернул голову и приветливо улыбнулся.
– Коммандер Дишива.
– Капитан, – поправила я.
– Да, конечно, прошу меня простить. По крайней мере, я не сделал ошибки, назвав тебя генералом э’Яровен – таким было бы твое звание на кисианский манер.
Он одарил своей счастливой улыбкой сначала меня, затем Гидеона и, не получив от нас ответа, принялся цедить чай из чашки. Служанка прошла мимо меня в комнату и начала расставлять блюда на столе.
Балн держал дверь открытой, но я покачала головой и жестом приказала ему закрыть ее. Он подчинился, даже не моргнув, и раздвижные двери встретились со стуком, таким же ясным, как щелканье замка.
Гидеон посмотрел, слегка махнул рукой и сказал, будто продолжая прерванный разговор:
– И вы их хороните? И ничего не делаете с телом перед этим?
– Да, – ответил Лео, баюкая свою чашку. – Тело создано Богом и даровано нам, негоже осквернять его любым способом.
Меня порадовало, что Гидеон раздраженно нахмурился при слове «осквернять».
– Тогда зачем хоронить? – Похоже, его интерес был искренним – то любопытство, которое многие ощущали при первом общении с миссионерами. – Они же гниют в земле, и дар бога все равно портится. Огонь сделает то же самое быстрее, и копать не надо.
– Сжечь – значит потерять этот дар. Захороненное в земле тело может быть… не могу подобрать левантийское слово, но «переварено» будет не слишком далеко от истины, хотя и слегка противно. Разрушено. А потом воссоздано заново. Так же, как вы верите, что душа может переродиться заново.
– И это основа вашей религии? Тела, а не души?
– Принадлежать к нашей вере – значит служить Божьей цели, и похороны лишь часть ее. – И снова Лео посмотрел в мою сторону. – Полагаю, капитан Дишива хочет вам что-то сказать, ваше величество.
Гидеон посмотрел на меня.
– Что такое, Дишива?
Лео встретил мой взгляд со спокойным, вежливым интересом, и мое желание задушить его было чересчур сильным, учитывая, что этот человек ничего плохого не делал, и я даже не была до конца уверена, что он наш враг. Возможно, пришло время посмотреть, как он отреагирует. Я выпрямилась, заложив руки за спину.
– Я хочу получить экземпляр книги про Единственного истинного Бога, ваше величество. Как я поняла, их велели конфисковать у лорда Ниши, но…
– Конфисковать? – Гидеон нахмурился, открыл рот, чтобы продолжить говорить, но тут же сомкнул челюсти так быстро, что клацнули зубы. Он уставился на стол.
– Ваше величество? – произнесла я после долгой паузы и глянула на Лео, поглощенного разглядыванием своей чашки. – Гуртовщик?
Гидеон поднял глаза.
– Прости, капитан Дишива. Кажется, я задумался.
– Я… попросила экземпляр чилтейской священной книги. Хочу с ее помощью начать учить их письменность и лучше понять наших… новых гостей.
– Прекрасный план, но, боюсь, мне не известно, где они и что с ними.
Лео оторвал взгляд от своей чашки.
– Лучше всего было бы спросить лорда Ниши.
Опять мягкий, вежливый ответ и добрая улыбка. Только мое отвращение стало сильнее, чем я когда-либо чувствовала, даже по отношению к темпачи. Я выдавила некоторое подобие улыбки и напомнила себе, что, несмотря на разговор с Яссом в коридоре, несмотря на мертвого солдата и байки про Вельда и богопротивную жуткую куклу, которую привозили миссионеры, Лео нужен Гидеону. При правильном использовании он мог бы перевесить военную мощь светлейшего Бахайна.
Слегка крякнув от усилия, Лео Виллиус встал.
– Я могу спросить лорда Ниши о книгах от твоего имени, капитан. Мне как раз пора возвращаться к своим. Ваше величество.
Он поклонился и уже дошел до двери, когда Гидеон вынырнул из задумчивости. Он не попытался вернуть Лео, и я задалась вопросом, куда так внезапно улетели его мысли.
Как только дверь за Лео закрылась, Гидеон тяжело вздохнул и посмотрел на меня, вопросительно подняв брови. Его лоб изрезали тревожные морщины, под глазами залегли темные круги. В тот момент я поняла, что без Сетта, без Раха или кого-то из Первых Клинков Торинов ему некому довериться. Несмотря на долгое пребывание здесь Йисс, я не представляла, как он мог бы довериться ей – ее преданность была слишком важна, чтобы рискнуть испытать ее правдой. Каким-то образом я стала его единственным доверенным лицом.
– Тебя что-то волнует? – спросила я, терзаемая страхом.
– Меня волнует все. Такова доля предводителя, разве нет?
– Тогда что-то конкретное. Ты выглядишь обеспокоенным.
Он снова вздохнул и слегка изменил позу.
– Я обеспокоен. Кажется, мне придется отправить большую часть Клинков, чтобы удержать север в течение зимы. Я надеялся, что кисианцы не будут… склонны воевать со мной до весны, но…
– Но зима – лучшее время для войны.
– Так и есть, только в степях. А здесь идет снег, колодцы и озера замерзают, и люди слишком заняты тем, чтобы не умереть от голода и холода.
Я почувствовала себя глупо и сложила кулаки.
– Конечно, я это не учла.
– Ничего страшного, ты здесь слишком недавно. Но в любом случае, похоже, это ничего не меняет. Видишь ли, не все кисианцы на севере склонились передо мной или вступили с нами в союз, поэтому даже без чилтейцев и южан понадобится много Клинков, чтобы удержать то, что мы имеем.
– Твои Клинки всегда готовы сражаться за тебя.
– Вполне возможно, но если я разошлю вас всех по разным частям империи поддерживать мир, то здесь никого не останется. И я рискну жизнями левантийцев, когда нас осталось сравнительно немного. Да и как ты будешь общаться с людьми, которых защищаешь и которые тебе служат?
Сколько же проблем из-за языка. Пусть левантийский и темпачи отличались достаточно сильно, чтобы понимать все тонкости сказанного, но общий смысл уловить было несложно, особенно если добавить парочку жестов. Кисианский не походил ни на один из них, и то, что я постоянно его слышала, нисколько не помогало его выучить.
– А если я соглашусь на любезное предложение светлейшего Бахайна и других кисианских союзников решить проблему от моего имени, – продолжил он, когда я ничего не ответила, – то рискую, что они станут поддерживать мир от своего имени, а вовсе не от моего, и народ Кисии продолжит видеть в нас завоевателей, от которых надо избавиться.
Мы и есть завоеватели, но я не произнесла этого вслух.
– Если я пошлю по десять или даже двадцать левантийцев с каждой группой кисианских солдат, создав что-то вроде… – помахал рукой он, – объединенного войска, это не поможет. Я не только рассредоточу своих Клинков и создам возможность кисианцам обратиться против них, но, имея всего трех левантийцев-переводчиков, все равно столкнусь с той же проблемой. Поскольку они знают язык, кисианцы в итоге победят. Сколько еще стимулов нужно, чтобы верные Клинки покинули гурт?
Выговорившись, он некоторое время сидел молча.
– Мы должны выучить их язык, – наконец сказала я, хотя мне было ненавистно то, что означали эти слова.
Я гордилась тем, что я левантийка. Я хотела построить для нас новый дом, но стоит ли оно того, если для этого мы должны приспособиться к другой культуре? Разве мы не воевали с городами-государствами именно потому, что не хотели этого делать?
Гидеон поморщился.
– На это потребуется слишком много времени. И… все должно было быть не так, Дишива. Мы страдали не для того, чтобы полностью потерять себя. – Его вздохи становились все тяжелее. – Хорошего решения просто не существует, и все же я должен его найти.
Мне хотелось сесть рядом, сказать слова утешения, которые я сказала бы любому другому капитану, левантийцу и другу, но алый плащ Гидеона казался щитом, и я не могла заставить себя пробить его. Каковы бы ни были его намерения относительно этой империи в самом начале, он решил надеть атрибуты кисианского императора, носить кисианскую одежду и говорить на их языке, есть их пищу, пить их чай и сидеть на их подушках, отвергнув звание гуртовщика ради титула «его величество».
Поэтому я осталась стоять на месте, крепко сцепив руки за спиной и пытаясь сохранить спокойную позу и выражение лица, несмотря на сумбур от его слов в моей голове. Я пришла поговорить о Лео, не только попросить священную книгу, но и спросить, что именно Гидеон планирует делать с этим Вельдом Возрожденным, предупредить об опасности, которую может представлять священник, но, глядя на его мрачное лицо, не смогла произнести ни слова.
Наконец он посмотрел на меня с вымученной улыбкой.
– По крайней мере, раз уж я не могу больше откладывать женитьбу на госпоже Сичи, у нас скоро будет повод для праздника. Мне кажется, нам всем он не помешает.
– Откладывать? Ты говорил, что женитьба на ней очень важна.
– Так и есть, я просто хотел выбрать подходящее время. Ожидание дает мне возможность сплести страховочную сеть на случай, если я упаду с такого высокого дерева. – Его слова напомнили о том, как мы лазали по шершавым стволам олив в святилище Хофсет, и о сетях из конского волоса, которые взрослые растягивали внизу, пока дети карабкались по тонким ветвям на самой верхушке. От тоски по дому заныло сердце.
– Светлейший Бахайн начинает терять терпение, – продолжил Гидеон, и его беспокойство раскололо мою уверенность, как переспелый фрукт – такое иногда случалось вблизи побережья, когда ливень обрушивал на рощу целые реки. – Могу ли я вообще доверять госпоже Сичи?
– Нуру считает, что ей можно доверять.
Он устало и безрадостно усмехнулся.
– Могу ли я доверять Нуру?
– Тебе придется, – сказала я. – Ты должен доверять нам, потому что не сумеешь сделать все один.
Слова вибрировали от сдерживаемого пыла, но он лишь слабо улыбнулся и взял чашу с вином.
– Так мог бы сказать Рах. – Он отвернулся. – Можешь идти, я хочу выпить и погрустить немного в одиночестве.
Я ушла с тяжелым сердцем, радуясь, что никто, кроме меня, не видел его в таком состоянии.
Последний раз я видела госпожу Сичи во дворе, но, проходя мимо ее двери, услышала низкий смех и остановилась.
– Кто у госпожи Сичи? – спросила я Эси и Шению, двух женщин из гурта Яровен, охранявших двери.
– Доминус Виллиус, капитан, – ответила Шения, складывая длинные пальцы в приветственном жесте. – Он встретил нас у входа.
Я сдержала разочарованный рык и дважды постучала в дверь, прежде чем открыть ее. Лео поднял взгляд от стола, точно как тогда, когда я вошла во время его встречи с Гидеоном, и, притворившись, что это уже не второй раз за сегодня, сказал: «А, капитан э’Яровен», сделав левантийский приветственный жест, отчего мне захотелось отрубить ему руки.
– Доминус Виллиус, – ответила я.
Бросив взгляд на поднос, я поняла, что он находится здесь дольше, чем мне хотелось бы – чай в его пиале почти закончился. Рядом стояла пиала поменьше, наполненная чем-то, похожим на кроличий помет.
Губы Лео дрогнули в улыбке, и он положил кроличью какашку в рот. Пока он ею хрустел, я осознала, что все вопросительно смотрят на меня, ожидая, когда я сообщу цель своего прихода.
– Мои извинения, госпожа Сичи, – сказала я и, не в силах придумать другой предлог, добавила: – Я хотела поговорить с Нуру.
– Если это о…
Под моим пристальным взглядом она остановилась, и Нуру, пробормотав что-то госпоже Сичи, выскочила в коридор, унося с собой аромат высушенных цветов. Разговор возобновился. Наедине с собой госпожа Сичи была спокойной, серьезной молодой женщиной, но для Лео Виллиуса устроила представление не хуже, чем для левантийцев во дворе.
Кивнув будущей императрице и порадовавшись, что в углу занимаются шитьем ее кисианские компаньонки, я закрыла дверь. Лео Виллиус – последний человек, с кем я хотела бы оставить госпожу Сичи наедине.
– Прости, что не пришла поговорить с тем солдатом, – начала Нуру, когда я отвела ее подальше от Клинков. – Но…
– Это не важно. Он мертв.
Нуру открыла рот.
– Мертв?
– Да. Ты говорила кому-нибудь, что мы должны там встретиться?
Нуру покачала головой, рот так и остался открытым.
– Ты говорила кому-нибудь, что я разговаривала с этим человеком, когда он прибыл?
Она снова покачала головой.
– Ты вообще говорила о нем кому-нибудь?
– Нет! С чего бы? Он же просто солдат.
Я удержалась от замечания, что все Клинки – солдаты и не должны носить в волосах булавки с драгоценными камнями. Но все мои возможные упреки были прерваны топотом бегущих ног.
– Капитан! – К нам спешил Локлан. – Капитан, я…
– Мы можем поговорить о лошадях в другой раз? Я немного…
– Дело не в лошадях. Одна паломница, капитан. Она…
– Ливи.
Локлан испуганно отступил назад.
– Да. Как ты узнала?
– Предчувствие. Ей нездоровилось. Что случилось?
– Она получила стрелу в горло, стреляли с северной башни.
Я постаралась выглядеть удивленной, хотя чувствовала только липкий ужас, отдававший желчью.
– Стрела… Вы поймали?..
Я замолчала, когда Локлан протянул мне лук.
– Кека нашел его на одном из верхних этажей. Больше ничего.
Я взяла лук и провела по нему пальцами. Но в этом не было необходимости, я и так знала, чей он, ведь именно я носила его каждый день с тех пор, как стала Клинком гурта Яровен.
Локлан смотрел куда-то в стену за моей головой, ни он, ни Нуру не решались произнести ни слова.
Дверь в комнату госпожи Сичи открылась, и вышел доминус Виллиус. Похоже, мне сегодня не избавиться от этого проклятья.
– Капитан, – сказал он, устремляясь к нам. – У меня есть ответ на твой предыдущий вопрос, если сможешь уделить мне немного времени.
Не зная, что еще сделать, я сунула лук обратно Ло-клану.
– Да, конечно. Локлан, я сейчас вернусь, и мы обсудим… эту проблему. С лошадьми.
Глаза моего конюха распахнулись, но он кивнул:
– Да, капитан.
Нуру воспользовалась возможностью уйти, и, задержавшись на несколько неловких секунд, Локлан последовал за ней, оставив меня наедине с сыном Бога.
Вероятно, я исчерпала свои способности к дипломатии, поскольку не стала ждать, а прямо спросила:
– Зачем ты здесь?
Он выгнул брови.
– Наношу визит вежливости своей будущей императрице.
– Нет, не конкретно здесь, а вообще. Гидеон убил тебя. Зачем ты вернулся?
– Потому что вера важнее жизни. Решимость важнее страха.
– Ладно, но я тебе не верю. И если что-нибудь случится с Гидеоном или госпожой Сичи, я тебя убью. А если вернешься, просто убью еще раз. И еще. Столько раз, сколько потребуется, чтобы твой бог понял намек.
Он встретил угрозу безучастным взглядом.
– Подумать только, а я хотел сказать тебе, где можно взять нашу священную книгу.
– И где?
– В одной из кладовых внизу. Книги так и лежат в дорожных сундуках, так что найти их не составит труда.
Я не поблагодарила его, просто развернулась и пошла по коридору. На полпути к лестнице он меня окликнул:
– Пожалуйста, капитан.

Если верхняя половина поместья состояла из тяжелых деревянных балок, обшитых декоративными панелями, то нижняя часть была вытесана из камня. Дворец в Мейляне был таким же, с такой же запутанной сетью маленьких кладовых с тяжелыми дверями. Несмотря на уверения Лео, на поиски книг пришлось бы потратить целый день, но у подножия лестницы меня встретили перепуганные кисианские голоса. В нос ударил едкий запах дыма, и мои шаги загрохотали по проходу.
У тяжелой двери кладовой собралась группа кисианцев. Изнутри струился дым, и они кричали друг на друга, пока один из них пытался трясущимися руками подобрать ключ к замку. Остальные держали наготове ведра с водой и большие одеяла. Когда я подходила, с противоположного конца коридора прибежали еще два солдата с полными ведрами в обеих руках.
– Что происходит? – спросила я.
От дымного воздуха в голове пульсировала боль.
Ближайшая ко мне женщина жестом указала на дверь и что-то пропищала в ответ между приступами кашля, после чего указала на крышу.
– Император Гидеон!
– Погоди, – сказала я, хватая ее за плечи. – Ты говоришь, что комната Гидеона прямо наверху? Проклятье!
Человек со связкой ключей помахал ими в воздухе и что-то крикнул тем, кто толпился за его спиной. Я ударила дверь ногой. Она не открылась, но дым усилился. Я пнула снова, стараясь задерживать дыхание из-за дыма, который начал заполнять проход, застилая глаза и раздирая горло. Когда третий удар ничего не дал, я сорвала с пояса саблю и просунула ее в щель над замком. Пока я давила, кисианский солдат, кашляя, навалился на дверь плечом. Он приложился еще раз, и треск раскалывающегося дерева подавил мою нарастающую панику.
– Еще раз! – крикнула я, и хотя он не мог понять слова, но смысл, похоже, уловил, поскольку, когда я потянула за рукоять сабли, сгибая сталь, опять ударил в дверь. Снова раздался треск. К нам присоединился еще один солдат, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Из комнаты едкими облаками повалил черный дым. Один солдат схватил ведро и вбежал внутрь, в то время как его товарищ кашлял на полу, обливаясь слезами. Мое лицо тоже стало мокрым от слез, но я схватила ведра и пробилась внутрь. Легкие разрывались. Я вслепую выплеснула воду и рухнула на пол, чтобы набрать более чистого воздуха. Меня окатило водой. Еще шаги. Еще кашель. С короткими, резкими криками принесли одеяла. Еще вода. И медленно, шаг за шагом, паника стихла до болезненных вздохов.
Когда я осмелилась открыть слезящиеся и зудящие глаза, то увидела в центре комнаты сундуки с книгами лорда Ниши, почерневшие и мокрые, укрытые одеялами, словно крышкой. Слуга указывал на пару фонарей над ними, намекая, что один, вероятно, упал и поджег книги. У меня не было ни сил, ни слов, чтобы объяснить, как он ошибается.
Когда я почувствовала, что могу встать, то рискнула заглянуть под одеяла. Только мокрый пепел и обуглившиеся куски кожи. Не осталось ни единой книги, даже на самом дне сундука.

Глава 14
Рах 

Маленькая лодка взбрыкивала сильнее, чем необъезженная лошадь, взбалтывая суп и вино у меня в животе. Когда меня стошнило в темные волны, я почувствовал себя лучше, но лишь настолько, чтобы хрипеть в ответ императрице, которая пыталась перекричать ветер. Она указывала на далекие огни, ветер и дождь хлестали ее по лицу, трепали темные волосы, ее светлое платье больше напоминало парус, чем тряпка, хлопающая у нас над головами. С другого конца на дне лодки распласталась большая золотисто-белая собака, напоминая сверток меха, которым торгуют на рынке.
Лодка закачалась и заскрипела еще сильнее, когда императрица прошла по ней и села на скамью, схватив весла.
Луну закрыли тучи, и мы оказались в темноте. Я не понимал, насколько ярким может быть лунный свет, попавший в прореху между облаками, пока он не исчез. Когда подкатил новый приступ тошноты, я сумел перегнуться через борт лодки, только потому что держался за него.
– Рах! – окликнула меня императрица сквозь мерный плеск ее весел. – Рах!
Я нащупал путь к гребной скамье ноющими руками. Прошло по меньшей мере двенадцать лет с тех пор, как я брал в руки весла, с тех пор, как гурты Торин и Шет плавали по реке Уку в золотые дни моей юности. Мальчишки из гурта Шет смеялись над нашим неумением управляться с их маленькими речными лодками, но если императрица Кисии сейчас и смеялась, то шторм уносил звук.
Схватив весла, я опустил их в воду. Резкий рывок едва не вырвал их у меня из рук, но я поднял их и повернул, они с треском врезались в весла императрицы. Опустив весла обратно в воду, мы умудрились сделать несколько гребков, но все закончилось очередным ударом, от которого по рукам пошла вибрация.
Императрица продолжала грести и, перекрывая шум моря и дождя, начала выкрикивать одно и то же слово каждые несколько секунд. Она задавала мне ритм. Борясь с приступами тошноты, я снова взялся за весла и опустил их в море, подтягивая к себе.
Когда мой мир сократился до ее голоса, игнорировать рвотные позывы стало легче. Дождь хлестал со всех сторон, а когда сквозь тучи ненадолго пробивался лунный свет, он освещал только бурное черное море и спину императрицы Мико. С ее волос текла вода, платье прилипло к плечам, и с каждым гребком под ним вздувались мышцы.
Большую часть времени мы были одни, гребли неведомо куда в окружении бескрайнего моря, но иногда на горизонте показывался огонек или кусочек земли. Земля всегда находилась слева от меня, и, хотя Кишава часто смеялась над моей способностью ориентироваться, я понимал, что мы плывем на юг. Я просто не знал, что значит «юг». Мне нужно было попасть в Когахейру. К своим людям. К Гидеону.
Полностью отдавшись ритмичным выкрикам императрицы, я не заметил наступившее затишье, пока весла снова не столкнулись. Ветер превратился в мягкий бриз, а дождь в морось. Даже море прекратило яростно бросать нас вверх и вниз.
Я и не представлял, что руки могут заболеть сильнее после того, как я перестану грести, но это произошло, и я с шипением втянул воздух. Императрица, тяжело дыша, сгорбилась на своей скамье. Какое-то время у нас не было сил ни на что, кроме как сжаться в комок и думать о том, как мы оказались здесь. Я сидел в маленькой лодке у берегов Кисии, в шторм, с императрицей Драконов и ее собакой. Собака не шевелилась, и я завидовал ее надежному сухому укрытию.
Императрица Мико внезапно встала, и это движение раскачало лодку сильнее, чем волны. Она указала на парус и что-то сказала охрипшим голосом. Откашлявшись, она попробовала еще раз, но лучше не стало, и она перешла на жесты. Мико спрашивала, нужно ли ей развернуть парус, но мои познания в мореплавании были минимальны, и я мог только пожать плечами. Дрожащими пальцами она начала развязывать узлы. Наконец маленький парус распустился и, подхватив ветер, потащил лодку к маячившей неподалеку земле.
Императрица взвизгнула и указала на берег. Мои скромные познания в мореплавании в любом случае превосходили ее. Как бы смеялись дети гурта Шет. Но императрица не смеялась, когда я ухватился за рею и развернул парус так, чтобы мы плыли в нужном направлении. Она облегченно вздохнула. Я указал на ближайшую железную скобу, и она попыталась привязать веревку, но как только отпустила ее, мокрая веревка развязалась. С рычанием она попыталась снова, намотав узлы как попало.
Второй рык подстегнул меня, и, пригнувшись, чтобы не упасть в темное море, я пополз к ней через скользкие скамьи. Я протянул стертую до крови руку, и, немного поколебавшись, императрица неохотно отдала мне веревку. Непостоянная луна снова скрылась за облаками, но мне не требовался свет, чтобы завязать седельные узлы, даже с такой толстой и промокшей веревкой.
Пробравшись обратно на другой конец лодки, я сел, подобрав колени к ноющему животу. Не знаю, от чего он болел сильнее, от гребли или рвоты.
Сзади заскулила собака императрицы. Я протянул руку и дал обнюхать, прежде чем потрепать сестру по несчастью за ухом.
– Чичи.
Императрица Мико свернулась клубком в тени на другом конце лодки, но указывала на скулящую собаку.
– Чичи, – повторила императрица. – Мико. Рах. Чичи.
– Чичи, – пробормотал я, почесывая собаку за ушами и улыбаясь нашему первому успешному диалогу. – Наверное, твое имя что-то значит для хозяйки, но для меня оно лишь шорох листьев на ветру. Летом, когда листья уже высохли.
Я долго держал руку на голове Чичи, стараясь не думать о пустоте в желудке. Мне хотелось спросить императрицу, где мы и куда направляемся, спросить, что случилось, хотелось оказаться где-то в другом месте, а не в лодке с человеком, которого я не понимаю, но, как говорила старейшина Ама, прибереги желания для солнечных дней изобилия. В тяжелые времена можно только смеяться и идти вперед.
– Прекрасная ночь, – сказал я, указывая на облака и окутанную брызгами темноту – Очень… волнующая.
Императрица наклонила голову набок.
– Ты так не думаешь? Понимаю, иногда трудно ценить то, что имеешь, когда видишь это каждый день.
Она прищурилась.
– Наша погода намного лучше.
Она закатила глаза и улеглась на дно лодки. Чичи подтолкнула мою руку, чтобы я продолжил чесать ее.
– Похоже, я победил в этом споре, ты согласна?
Собака положила голову мне на руки, и я прилег отдохнуть, утешаясь близостью живого существа.
Когда спустя некоторое время я очнулся от дремоты, меня охватила непреодолимая потребность очистить желудок от пустоты, и я пьяно потянулся к краю лодки. Слабый предрассветный свет изменил цвет моря с черного на темно-синий, и когда моя желчь попала на его поверхность, легкие обожгло соленой водой.
Желудок сводило судорогами. Я сел на место и снова протянул руку. Собаки не было. Пока я дремал, Чичи переползла и теперь лежала, положив голову на ногу Мико. Они обе спали, и, глядя на них, я не мог не вспомнить о Дзиньзо. Мы через столько прошли вместе, он был со мной с того дня, как я стал Клинком. Мы вместе путешествовали, ели и даже спали бок о бок на сухой траве. Мой илонга, незаменимый друг, остался на попечении кисианцев, которым я не мог доверять.
Я посмотрел на небо. По крайней мере дождь прекратился, и в промежутки меж облаков проглядывал разгорающийся рассвет. На горизонте мелькнули огни корабля.
– Императрица, – позвал я. – Императрица.
Она резко вскочила, спугнув Чичи, и начала тереть опухшие глаза. Я указал на корабль. Всего лишь тень на горизонте, но императрица разразилась какими-то ругательствами.
Выхватив из-за пояса кинжал, она перерезала веревку паруса, и лодка снова рванула к темной земле. Когда через борт хлынула вода, замочив ноги императрицы, Чичи отпрыгнула.
Лодка накренилась, но, прежде чем я успел помочь, порыв ветра подхватил парус, и мы еще быстрее понеслись к темной тени суши. Раздался громкий треск, и лодка содрогнулась. Меня сбило с ног, под звук раскалывающегося дерева я рухнул в воду. Из легких вышибло воздух. Что-то оцарапало мне руку и ногу, пока я пытался найти путь к воздуху сквозь пенную завесу, но только порезал руку об острые камни, когда наконец выбрался на поверхность.
Впереди под странным углом торчал киль лодки, доски содрогались от ударов волн о разбитый корпус. Волны катили к берегу, но в бушующем море не было ни следа императрицы или собаки, только пена и обломки.
Я крутился, бешено гребя ногами.
– Императрица! – кричал я в поднимающийся ветер. – Императрица!
Мне ответил голос, и я развернулся к нему. Мико уцепилась за заднюю часть лодки. По щеке стекала кровь, и когда наши глаза встретились, она протянула руку, указывая куда-то.
– Чичи!
Я ничего не видел, только барашки волн, но, доверившись более высокой точке обзора императрицы, поплыл на поиски собаки. Дети гурта Шет высмеивали то, как я плаваю, не меньше, чем то, как гребу, но я прокладывал себе путь сквозь волны, разбивавшиеся о лицо, думая о Дзиньзо – моем самом старом и верном друге, брошенном на произвол судьбы. Я не мог допустить, чтобы это произошло и с Чичи. И, хотя руки и ноги болели, я продолжал плыть, подстегиваемый мольбами, понятными на любом языке.
Одежда тянула меня вниз, но я мог бы сбросить только сапоги и пояс с саблей. Сапоги я стянул, пока искал среди волн следы белой и золотистой шерсти, но, взявшись за пряжку пояса, понял, что не брошу его. Я потерял дом, гурт, лошадь и честь. Я не могу лишиться и последнего клинка.
Все еще цеплявшаяся за обломки императрица снова закричала, теперь указывая на землю. Я поплыл к берегу, останавливаясь, только чтобы оглядеться, но ничего не видел и каждое мгновение боялся услышать горестный крик императрицы. Какая-то обезумевшая часть моего разума настаивала, что это всего лишь собака, но сердце отвечало, что Дзиньзо не просто конь, и я продолжал плыть, не обращая внимания на судороги, сводившие руки и ноги.
Сзади раздался крик, и я развернулся. Сабля била меня по ноге, пока я крутился, высматривая Чичи под крики императрицы. Над волнами показался нос. Чичи старалась держаться на плаву, лапы колотили по воде, из мокрой прилизанной шерсти таращились перепуганные глаза.
Пара гребков, и я оказался рядом с ней. Я попытался поднять ее, но общий вес воды, шерсти и крупной собаки размером с волка оказался слишком большим. Ей придется оставаться в воде. Я поискал взглядом императрицу Мико, но она исчезла, остался лишь деревянный остов лодки, раздираемый скалами.
Меня пронзил страх. Я не был уверен, что смогу спасти хотя бы собаку, не говоря уже об императрице. Может, я вытащу Чичи на берег и обнаружу, что Мико утонула? Должен ли я… Нет, это опасная мысль, убившая многих Клинков. Она послала меня за Чичи, и я буду спасать Чичи, положившись на то, что императрица позаботится о себе сама.
Постоянно меняя положение собаки – под одной рукой, затем под другой, затем попытавшись перетащить ее себе на живот – я греб к берегу, распевая мантру. Я нуждался в отдыхе. Я нуждался в еде. Я нуждался в том, чтобы никогда в жизни больше не плавать.
Берег приближался, и я стал останавливаться через каждые несколько гребков, чтобы проверить, не смогу ли встать. Но, за исключением острых скал, море оставалось глубоким до тех пор, пока мы не оказались достаточно близко, чтобы увидеть свет зари, ползущий по песку. Нащупав ногами твердую почву, я встал и поднял Чичи из воды. Вода стекала с нас сотней маленьких водопадов, нисколько не облегчая вес собаки.
Чичи не пыталась вырваться ни тогда, ни потом, когда мы стояли на мелководье. Хотя я выполнил большую часть работы, ее грудь тяжело вздымалась.
Я с трудом выбрался из океана и на трясущихся ногах поплелся по берегу. Отойдя от воды, я посадил Чичи на солнце, и она рухнула дрожащим комком шерсти.
Мне настолько не хотелось плыть обратно, что я даже не сразу повернулся, чтобы узнать судьбу императрицы. Одно мгновение колебания, но оно обожгло меня стыдом и облегчением, когда я увидел, что Мико плывет к нам с мешком припасов на спине.
Освобожденный от обязательств, я уселся на сырой песок рядом с Чичи и стал ждать. Мой разум был пуст.
К тому времени как императрица, шатаясь, выбралась на берег, мое дыхание выровнялось, а ноющие ноги перестало сводить судорогой, но я не пошевелился, когда она рухнула у другого бока Чичи и зарылась лицом в мокрую шерсть. В ее волосах каким-то чудом осталось три шпильки, запутавшиеся в остатках некогда аккуратного пучка. Теперь они гордо торчали, будто зубья трезубца, пригвоздившего Мико к берегу.
Не знаю, сколько мы пробыли там, глядя на бег облаков и разочарованное биение моря о сушу. Может, минуты, а может, долгие часы. Мы могли бы больше никогда не двинуться с места, если бы на туманном горизонте не показался корабль.
Императрица встала и, что-то бормоча на кисианском, нагнулась, чтобы поднять неподвижную Чичи. Я опустился на колени помочь, зная, как тяжела собака, но императрица оскалилась и зашипела. К одной стороне ее лица и волосам прилип песок. Я поднял руки в знак капитуляции. Она подняла собаку и очень быстро пошла к роще деревьев, кренясь влево, чтобы скомпенсировать вес Чичи. Мокрое платье паутиной облепило ее ноги.
Я подхватил мешок и поспешил за ней.
У края леса корявые ветки тянулись к нам, чтобы затащить в чащу. Налипший к ногам песок осыпался на влажный суглинок. С деревьев капала вода, птицы пели, порхая с ветки на ветку, их крылья были неразличимы в густой листве, закрывавшей небо. В отличие от светлого, открытого берега, лесной мир был темным, влажным, полным жужжащих у лица насекомых.
Не оглядываясь, императрица пробиралась вверх по склону. Я держался позади так, чтобы, насколько возможно, заметать наши следы, при этом не теряя ее из виду. Задача становилась все проще по мере того, как крутизна склона замедляла ее решительные шаги.
На вершине поросшего мхом хребта она опустила Чичи и села рядом, положив голову на руки и хватая ртом воздух. Внизу в лощине журчал уходящий к морю ручей, и, оставив императрицу перевести дух, я направился к нему, ставя босые ноги боком, чтобы не упасть. И все же я поскользнулся на мокрых листьях и неуклюжим ежом покатился по склону. Все кружилось, мешок с припасами впивался в спину, но наконец я оказался на дне, весь облепленный листьями. Если раньше у меня все болело, то теперь боль пульсировала, и я оторопело сидел у журчащей воды, стараясь не думать об острой боли в бедре. Здесь не место и не время, чтобы снова зашивать рану.
Через несколько минут появилась императрица. Мы как следует напились воды, и она повела нас обратно вверх по склону, а затем к каким-то горам, маячившим сквозь прорехи в пологе леса. Поплескавшись в ручье, Чичи вспомнила, как пользоваться лапами, и остаток пути шла сама.
Я не знал, преследует ли нас кто-то или куда мы направляемся, просто шел за императрицей Мико вверх. Иногда нам приходилось втаскивать Чичи на особенно крутой подъем или валун. Из-за облаков невозможно было определить, когда наступил и прошел полдень, но после нескольких часов все более медленной ходьбы по жаре Чичи выдохлась. Царственное животное рухнуло на тропу, укрыв грязь бело-золотым мехом, как одеялом.
– Императрица, – окликнул я. Она повернулась, а когда увидела свою собаку, лежащую с высунутым языком под дождем, ее лицо исказилось в хорошо знакомой мне агонии, и она побежала обратно.
– Нам нужно где-то остановиться, – сказал я.
Императрица Мико ответила раньше, чем я закончил, протянув ко мне ладонь.
– Остановиться?
Я указал на измученную Чичи и присел возле нее.
Императрица кивнула, и на ее лице мелькнула улыбка. Она сделала тот же жест и куда-то побежала, вскоре исчезнув за завесой дождя.
– Ты храбрая собака, – сказал я Чичи, радуясь возможности передохнуть. – Твоя хозяйка тоже очень храбрая. Из нее вышел бы отличный левантиец, бесстрашный и решительный.
Такой, каким пытался быть я, скрывая свой позор в праведности и чести, а в итоге оказался здесь. Дождь барабанил пальцами по моей спине.
– Надеюсь, она ненадолго, – продолжил я, не желая молчать. – Я должен найти тебе что-нибудь поесть. Надеюсь, тебя не кормили изысканной пищей, как корунских комнатных собак, потому что здесь мы ничего подобного не найдем.
Говорить с Чичи было еще бесполезнее, чем с императрицей, но она скоро перестала дрожать и переместила нос поближе к моей ноге.
Императрица отсутствовала недолго, и ее появление на уступе выше по склону заставило Чичи встать. Собака двигалась медленно, но все же двигалась, страдая лишь оттого, что ее поднимали, когда не могла сама куда-то забраться. Как я разговаривал с Чичи, так и императрица говорила со мной, пока мы лезли все выше и выше в гору. Деревья уступили место кустам, а затем травам. Поднявшись над пологом леса, я рискнул посмотреть назад, на море. Оно было так далеко внизу, а останки нашей разбитой лодки казались такими маленькими, что на мгновение я был уверен, что упаду. Другой корабль все еще качался там на волнах.
Императрица Мико окликнула меня. Она указывала на узкий проход в скалах впереди – пещеру, почти скрытую маленьким водопадом. Вода низвергалась с уступа и разбивалась о каменистое плато, стекая по ногам Мико. Снова указав на пещеру, она повернулась, чтобы заманить Чичи внутрь, но быстро сдалась и понесла ее в обход падающей воды.
Внутри пещера была больше, чем казалась снаружи, и, убедившись, что она безопасная и сухая, я вышел на поиски дров и еды. Мне хотелось лечь и больше никогда не вставать, но у нас не было гурта, который пришел бы на помощь, и я сомневался, что императрица когда-нибудь сама добывала себе обед.
Найти сухое дерево оказалось трудно. С едой было проще, грибы и ягоды имелись в изобилии, но, не зная, какие из них съедобны, я предпочел поискать крабов на берегу реки. Кое-как убив полдюжины, я понес их обратно, когда свет уже начал меркнуть.
Императрица что-то сердито шипела. Она стояла на коленях у входа в пещеру, склонившись над собранным ею хворостом, и пыталась высечь искру. Она собрала грибы и ягоды, а также что-то похожее на облепленные землей корни и раздавленные цветы. Во время работы она сосала стебель цветка, и только что выбросила один, чтобы взять другой, когда я положил рядом с ней крабов и дрова.
– Попробуй это, – сказал я, протягивая ей самую сухую деревяшку и вынимая нож, чтобы снять мокрую кору с остальных. Пробормотав нечто похожее на благодарность, она вернулась к своей работе, но все так же безуспешно.
– Не останавливайся, – сказал я, наблюдая, как она то начинает, то бросает трудиться над двумя палками, которые выбрала. – Продолжай в одном темпе. И вот эта, – я указал на деревяшку у ее ног, – должна быть получше.
Я протянул руку, и она отдала мне палки, с таким хмурым видом, что я оставил при себе все замечания насчет уродства, которое она называла костром. Может, я смогу переделать его, когда она отвлечется.
Императрица Мико наблюдала за моей работой, скрестив руки на груди. Я не мог высечь искру дольше обычного, но сказал себе, что тому виной усталость, а не ее взгляд. Наконец сверкнуло пламя, но даже когда загорелись листья, лицо императрицы не смягчилось. Она взяла еще один цветок и, зажав стебель между зубами, принялась посасывать, обтирая грибы подолом. Она также разложила для просушки содержимое мешка с припасами, но мне ничего не показалось знакомым.
Работая молча, мы вскоре развели хороший костер, на котором готовилась парочка крабов. Снаружи наступила ночь, в углу сухой пещеры свернулась Чичи, и только ее поднимавшаяся и опускавшаяся спина давала понять, что собака еще жива.
– Надеюсь, грибы не ядовитые, – сказал я, надкусывая один. – У меня на родине есть несколько просто ужасных. Один называется красношапочник, или красный лепесток, поскольку похож на красный цветок с пятью лепестками. Он убил больше лошадей, чем мне хотелось бы думать. По какой-то причине он их привлекает, и они тут же начинают биться в судорогах и пускать пену изо рта. Нужно срочно вызвать рвоту, но лошади этого не умеют, так что…
Я пожал плечами, стараясь не думать обо всех лошадях, чью смерть видел. Старых и молодых. Больных и здоровых. Даже илонга Гидеона. Вспоминал ли он о ней сейчас?
Я откашлялся, но в горле застрял комок.
– Наши конюхи держат запас красношапочника, чтобы прекращать страдания раненых лошадей. Это лучше, чем осквернять их плоть.
Императрица смотрела в огонь, откусывая свой гриб. Несмотря на голод, она ела так, будто сидит у изящно накрытого стола, а не на земле в грязной пещере.
– Мы нечасто едим крабов, – продолжил я, не зная, стоит ли переворачивать их, пока они готовятся. – Гурт Торин никогда не проводил много времени в устьях рек. Мы, степняки, охотились на антилоп, – я изобразил руками рога антилопы. – Антилопа. В лесистой местности водятся кабаны, а в верховьях рек в подходящее время года есть рыба, – теперь я изобразил на голове плавник. Меня скрутила тоска по дому, и я уставился на темнеющее небо. – И к такому количеству дождей мы тоже не привыкли. Даже в дельтах ни в одно время года не бывает так сыро. – Императрица по-прежнему ничего не отвечала. – И у нас две луны. – Я поднял вверх два пальца в виде нашего символа луны. – Богиня Луны располагается на горизонте, как застенчивое солнце. Она растет и убывает так же, как и Всевидящий отец, но даже на северных равнинах видна только половина. Она как мать присматривает за нами.
В этот момент императрица посмотрела на меня, пытаясь понять слова.
– Моя мать умерла, когда я был маленьким, – продолжил я, не столько для нее, сколько для себя. – Она заболела, и целители ничего не смогли сделать. Они пытались. Отец умер так рано, что я его не помню, но обо мне всегда кто-то заботился. Гурт – это наша семья. Мы делаем все ради гурта.
Я смотрел, как языки пламени лижут жесткие панцири крабов.
– Думаю, Гидеон до сих пор верит в это, просто избрал иной путь.
При звуке его имени императрица Мико прищурилась.
– Император Гидеон? – сказала она.
– Это так странно звучит. Но да, полагаю, так его сейчас следует называть. Он хороший человек, по крайней мере, был таким. Я не могу этого забыть. – Я поменял позу и посмотрел прямо на нее. – Ты знаешь? – мой пристальный взгляд привлек ее внимание. – Ты знаешь, что светлейший Бахайн им манипулирует? Что именно он виноват во всем, что произошло? – Я махнул рукой в сторону, откуда мы пришли. – Он использовал нас. Использовал чилтейцев. Только чтобы забрать у тебя трон. – На этих словах мой голос надломился, я с трудом представлял, что за человек мог столько всего разрушить, погубить столько жизней ради чего-то столь бессмысленного. Это никак не отменяло того, что сделали с нами чилтейцы. Или что Гидеон сделал с Кисией. Но в тот момент мне нужно было знать, что она понимает – виноваты не только мы, ее настоящий враг живет на ее земле, говорит на ее языке.
Мико нахмурилась. Она не понимала слова, но, возможно, почувствовала какую-то часть их смысла или уже знала правду, поскольку отвернулась, склонив голову под тяжестью горя.
Я смотрел в огонь, а она в дождь, никто не произнес ни слова, пока не приготовились крабы. Расколов панцирь, я вытащил мягкое белое мясо и протянул Чичи, прячущейся в глубине пещеры.
– Вот, – сказал я, помахав ей. – Иди поближе к огню, обсохни.
Собака не шелохнулась, и я бросил мясо в ее сторону. Чичи смотрела на него, виляя хвостом, потом очень медленно подкралась к нему, облизывая воздух. Мясо исчезло в мгновение ока, и я бросил еще кусочек поближе. На этот раз собака сомневалась не так долго. Третий кусочек я положил на ладонь. Обнюхав ее, Чичи подошла ближе и съела мясо, облизав шершавым языком мои пальцы.
Я почесал ее за ушами.
– Вот, у костра не так уж и плохо, – я положил кусочек краба рядом с собой, и Чичи улеглась, зажав его между лап.
Когда я поднял взгляд, императрица со слабой улыбкой смотрела на меня. Она кивнула собаке и что-то сказала, улыбка ее дрожала. От доверия в этом взгляде у меня что-то затрепетало в животе. Не в силах встретиться с ней глазами, я потрепал Чичи по голове, случайно встретившись с пальцами Мико. Она отдернула руку и покраснела. Она что-то пробормотала – возможно, это были извинения – и отвернулась, гордо задрав подбородок, но в какую бы ложь она ни пыталась заставить поверить меня или себя, ей удалось лишь выглядеть уязвимой.
Я вынул из огня краба и протянул ей.
– Краб, – когда она повернулась, я снова повторил, подкрепив жестом: – Краб.
Она попыталась повторить слово, и, хотя не совсем преуспела, я улыбнулся от звука моих слов на ее губах. Те немногие чилтейцы, что выучили наш язык, делали это совершенно для других целей. Она попробовала сказать слово еще раз, и у нее почти получилось. Взяв краба, она указала на огонь.
– Огонь, – сказал я, и она снова попробовала повторить. Когда у нее получилось, она указала на палку, листок, землю, лужу воды и наконец на Чичи.
– Чичи? – сказал я, но императрица помотала головой и указала снова. – А, собака.
Остаток вечера мы ели нашу скудную пищу и обменивались словами, по очереди называя предметы и выворачивая язык ради новых звуков. Когда закончились предметы, на которые можно было показывать, мы перешли к простым фразам, но постепенно, по мере того как костер начинал угасать, угасало и наше настроение, вместе с холодом в тело проникла усталость.
Мы устроились на ночлег по разным сторонам умирающего костра. Не самое удобное место, но усталость компенсирует многое, и я уже почти засыпал, когда услышал всхлип. Это было так неожиданно, что сначала я посмотрел на собаку, но плечи императрицы Мико затряслись, и она уткнулась лицом в колени, обняв их руками, как ребенок.
– Императрица?
Я положил руку ей на плечо, предлагая свою силу, как сделал бы это для любого Клинка, попавшего в беду, но она отстранилась и, подняв голову, завыла как волк. Вой перешел в нечленораздельный поток кисианского, сопровождаемый рыданиями. Большая часть слов не имела смысла, а лишь передавала ее страдания, но я уловил повторяющиеся имена. Сян. Эдо. Бахайн. Она указала на меня и гневно выкрикнула имя Гидеона, но потом поддалась безнадежности. Мико раскинула дрожащие руки, слезы текли по ее щекам, пока она говорила о Мейляне и повторяла имена Дзай, Мансин и Оямада, снова и снова. Я понятия не имел, кто такие Дзай и Оямада, но Мансина я знал. Старый воин, сидевший на троне в ее доспехах и обманувший всех нас. Я видел его во дворце, запертым в камере. Я хотел бы сказать императрице, что он жив, но мог лишь слушать ее излияния, пока она не выдохлась. Тогда она свернулась калачиком, всхлипывая и повторяя одно имя снова и снова. Мама.
Я оставил ее в покое. Не в моих силах унять ее страдания, я мог лишь обратить взор богов на ее боль. И потому повернулся спиной, оставляя ее наедине с горем, и запел нашу песнь, вспоминая, как делал это закованным в цепи на юге Чилтея. Они хотели сломить наш дух, но ничего не вышло. Левантийцев можно бить, мучить, убивать, но нельзя сломить. Никогда. Мне пришлось напоминать себе об этом.

* * *

Наутро я занялся приготовлениями к уходу. У нас был лишь один мешок, моя сабля и одежда, так что много времени это не заняло. Я затушил огонь, проверил, что на склоне никого нет, и посмотрел на серые облака, надеясь, что дождя пока не будет. Все это время императрица не двигалась. Она просто лежала, поглаживая Чичи и глядя в пустоту.
– Пора идти, – сказал я. Она не пошевелилась, как будто не слышала, и я указал на выход из пещеры. – Мне нужно вернуться к своим.
Чичи подняла голову и завиляла хвостом, но императрица осталась на месте.
– Случилось ужасное, – сказал я, встав так, чтобы она меня видела. – То, что произошло с вашей империей, может сломить любого. Но нам нельзя ломаться. Нельзя отступить. Если мы не вернемся, то этот… Бахайн получит все, что хочет, и уничтожит все, что нам дорого. Если я не вернусь вовремя и не остановлю его, мой народ, ставший лишь пешками не в своей войне, погибнет. Гидеон умрет. – От волнения мой голос надломился, и я тяжело сглотнул, пытаясь скрыть страх, но было слишком сложно. – Я не могу остаться здесь и позволить этому случиться, какую бы роль мы ни сыграли в этом. И ты не можешь лежать и позволить забрать твой трон, – я понимал ее мир не больше, чем она мои слова, но, начав, уже не мог остановиться. Ты – императрица Драконов. Ты бесстрашно скакала на битву, которую не могла выиграть. Ты сбежала, когда тебя должны были схватить, и вот ты здесь, свободная, сильная и способная.
Она что-то с тоской ответила и, лежа щекой на руке, выглядела моложе, чем когда-либо. Моложе и беззащитнее. Но, будучи левантийцем, я знал, что дух этой женщины нельзя по-настоящему сломить. Безнадежность одеялом укутывала ее, и я так хорошо знал это чувство одиночества, что оно разрывало мне сердце.
Я присел рядом с ней.
– Ты не одна. Твой Мансин жив, – указав на нее, я попытался изобразить драконью маску, которую она носила, оскалив зубы и скрючив пальцы в виде рогов. – Министр Мансин.
– Мансин?
Странное имя вернуло жизнь в ее глаза. Императрица Мико поднялась с каменного пола. Нет, не на ноги, но это было уже кое-что.
– Я принесу ягоды и воду. Мы поедим, а потом уйдем, хорошо?
Как бы мало она ни поняла, императрица кивнула, решительно вытерев глаза рукой.
Оставив все в пещере, я решил спуститься с горы так же, как вчера. Мне не терпелось отправиться в путь, но час задержки ради полного желудка – не так уж и плохо.
Лес наполняло чириканье птиц и жужжание насекомых, заглушавшее плеск волн, несмотря на то, что каждый вдох был наполнен солью. Я никогда не видел ничего подобного в степях, за что благодарил судьбу, скользя на босых ногах по крутому склону к реке и приземляясь в кучу грязи и мокрых листьев.
– Надо было оставить сапоги, – сказал я в пустоту, отскребая грязь со ступней. – Лучше б им быть на моих ногах, чем пугать рыб на дне морском.
В верховьях реки нашлись заросли диких ягод, и я начал собирать их в подол мокрой рубахи. Большую часть. Каждую пятую – ладно, каждую четвертую – я съедал, потому что желудок урчал, хотя ягоды и не были особенно сладкими.
Тихий вдох заставил меня повернуться и схватиться за нож пальцами в пятнах ягодного сока. В нескольких шагах от меня ухмылялся солдат с мечом. Он поприветствовал меня по-кисиански, прежде чем добавить «левантийская собака». Его ухмылка стала еще шире.
Я попятился, держа перед собой нож и не выпуская из рук сверток с ягодами. Солдат последовал за мной, выставив вперед меч, будто обещание убить меня, если я заставлю его это сделать. По крайней мере, он так думал. Давненько я не видел, чтобы кто-то держал клинок так, словно напрашивался на смерть.
– Большой меч не поможет, если по-идиотски его держать, – сказал я.
Кисианец дернул головой, продолжая улыбаться. Я отпустил подол рубахи, подхватил пригоршню падающих ягод и бросил ему в лицо. Миг замешательства – вот и все, что мне было нужно, чтобы подобраться ближе и свести на нет его преимущество. Рукой отвести меч, кулак в лицо. Солдат отступил на шаг, и я вогнал нож ему в шею.
Когда я выдернул нож, хлынула кровь, и он, задыхаясь, упал на мои рассыпанные ягоды.
– Вниз!
Я инстинктивно упал, прежде чем понял, что слово было произнесено на левантийском. Что-то пронеслось над головой, затем раздался треск дерева, разбивающего череп, и я увидел, что позади меня, как демон-мститель, стоит императрица с толстой веткой в руках. Между нами упал еще один солдат, оглушенный или мертвый – неважно. В любом случае из его головы текла кровь, еще больше портя ягоды.
– Спасибо, – сказал я. – Похоже, за нами все-таки послали погоню.
Мы больше никого не видели, но казавшийся дружелюбным и безопасным лес теперь был полон звуков, которые могли быть шагами или приглушенными голосами, а каждая тень казалась готовой к прыжку фигурой.
Я встал, забыв про ягоды.
– Нужно идти.
Императрица Мико не бросила ветку.
– Мансин. Мейлян? Когахейра?
Я не сразу понял, что она спрашивает, где он. Куда ей идти.
– Мейлян, – ответил я, хотя мне нужно было в Когахейру.
– Мейлян, – решительно повторила она, и во внезапном деятельном порыве стянула с обоих солдат сандалии и вручила одну пару мне.
– Мейлян. Мансин.
Я кивнул, но пошел через всю империю не ради ее министра. По правде говоря, я делал это даже не ради своего народа, а ради человека, который принял меня в моем худшем состоянии, но оттолкнул, чтобы не позволить мне увидеть его в таком же. Гидеон всегда был рядом, и я не мог подвести его сейчас.

Глава 15
Кассандра 

Я очнулась больной и отяжелевшей, в твердой уверенности, что должна проспать еще вечность. По крыше колотил дождь. Потрескивали угли в жаровне. Хотелось натянуть одеяло на голову и опять провалиться в сон, но я не могла двинуться. Дух ладана просочился сквозь дымку моего сна. Потом послышался шорох движения. Шепот. Шаги и хруст камыша. Мне бы следовало повернуться, открыть глаза, приготовиться защищаться, но мое тяжелое тело отказывалось подчиняться.
Я пыталась заставить его вернуться ко сну, но беспокойные мысли уже поднялись, кружили в водовороте и требовали внимания. Больше всего мне сейчас хотелось заполучить те кварты Пойла, что я потеряла в засаде.
Шаги послышались опять, совсем рядом, и, облизнув губы, я попросила самого чудного из напитков.
– Чая.
«Что? Нет. Я хотела попросить Пойла…»
– Она очнулась! – раздался голос Кочо, но перед моим расплывавшимся взором возникли не его ноги. Простой синий лен закрыл все – на колени передо мной опустилась Саки.
– Чая, – повторила я. Моими губами, но не моим голосом.
– Чая, Лечати, – сказал в небольшом отдалении голос Кочо. Он, похоже, выглянул за дверь. – Ее величество хочет чая!
– Величество? Никакое я тебе не величество, старикан, – сказала я, заставляя себя перекатиться на бок и взглянуть на Кочо.
Он стоял у открытой двери и, разинув рот, таращился на меня. Потом взгляд старика метнулся к Саки. Та подвинулась, шелестя тканью возле моего уха.
Кочо медленно прикрыл дверь.
– Вы были правы, – обратился он к молодой женщине за моей спиной. – Но… как?
Никакого ответа.
– Что «как»? – поинтересовалась я. Часть усталости соскользнула с меня как ненужная кожа, и я села, хотя мышцы, о существовании которых раньше я даже не подозревала, ныли так, как я и представить себе не могла. Все казалось неправильным – руки, ноги и даже губы. – И чего вы уставились?
Боль пронзала колени, а неспешное кружение комнаты вызывало желание снова лечь, но я стиснула незнакомые кулаки чужих рук и впилась взглядом в Кочо – единственного, кто мог мне ответить. Ему не понадобилось отвечать. Понимание подступило как зарево лесного пожара, я смотрела на ноги, которые старалась согнуть, и на сжатые руки, и на тело, казавшееся чужим. Ноги не мои. И руки. И это тело. Я безотчетно прижала не свои руки к груди и сейчас же отдернула – грудь слишком маленькая… Проклятье! Я только что тронула сиськи императрицы Драконов!
«Они не заколдованные, – сказала императрица. Проклятая императрица в моей голове, где всегда сидела Она. – Хотя я была бы вам признательна, госпожа Мариус, если бы в дальнейшем вы их не трогали. И вообще никакую часть моего тела не трогали. А еще лучше, если бы вы удалились».
– Я… я не знаю, могу ли. Проклятье, а где же Она?
– Она? – спросил Кочо. – А, Кайса? После этого обмена она в своей комнате. Я боялся, что мы тебя потеряли, потому что не слышал тебя нигде, но Саки сказала, что ты здесь. Она попыталась переместить тебя, пока ты спала, но забрать смогла, а вернуть назад в твое тело – нет. Хозяин очень заинтересовался.
– Конечно, он интересуется, когда у кого-то беда, – огрызнулась я. Даже эти слова звучали надменно, как у императрицы Ханы. – Возвращайте меня назад, в мое тело.
Кочо молча глянул на Саки, и на миг показалось, что они пообщались без слов, в которых нуждаемся все мы. Потом Кочо поморщился.
– Саки думает, что не сможет.
– Что значит «не сможет»? Раз она посадила меня сюда, значит, может и вытащить.
– Нет, это не она. Она вообще тебя не касалась. Хозяин считает, что перемещение произошло в момент смерти и ты вошла в мертвое тело. Но он вернул ее величество к жизни, и ее душа не ушла, или, может, вышла и сразу вернулась, или… кто знает. Все это очень странно, и я не знаю, что говорить. Пойду за Кайсой. Возможно, она сумеет тебя вытащить, как вытаскивала из трупа.
Он поспешил выйти, оставив меня сидеть в молчании с императрицей Ханой. Присутствие императрицы внутри себя я ощущала гораздо сильнее, чем Ее когда-либо, – голос слышался громче, мысли отчетливее, а тело казалось тесным, как будто мы плечом к плечу сидели под одной кожей.
Я хотела встать и пойти за Кочо, но это оказалось выше моих сил. Все ныло. Не как болит рана, которую можно вылечить, и не привычной болью, когда помогает горячая ванна, – эта боль вгрызалась в каждый сустав, заставляла меня чувствовать себя старше своих лет.
«Не забывай, что это тело моложе твоего, госпожа Мариус».
Уж не знаю, напомнила ли она об этом для того, чтобы я не была такой грубой, или чтобы поняла, как мне повезло, – за сумбурным шумом мыслей я не могла различить намерений. Нити мыслей и слов императрицы сплетались с моими собственными, создавая хаос, гораздо худший, чем когда-либо от Нее. Постоянное раздражающее присутствие и насмешливый голос ни на миг меня не оставляли.
Ясные лиловые глаза Саки неотрывно изучали меня, наблюдали, как я справляюсь с новыми ощущениями. В ней горел тот же самый огонь, которым Знахарь заразил Кочо, ей нужны ответы, приносящие еще больше вопросов, – жажда знаний, такой же наркотик, как Пойло.
«Что за Пойло, о котором ты постоянно думаешь?»
При мысли, что придется рассказывать императрице про Пойло, я умолкла, как и смотрящая на меня девушка. Но стоило подумать о выпивке, и слюна увлажнила язык, я стиснула и снова разжала не принадлежащие мне кулаки, несмотря на боль в каждом суставе. Даже костяшки этих пальцев были жесткими, словно сломаны от удара.
Чем дольше Саки смотрела, тем сильнее я ощущала проходящее время. Кочо не возвращался. Моя комната совсем рядом. Даже если Кайса у Знахаря, неужели Кочо сбежал бы и…
Я поднялась, потрясенная тем, как слабы мои ноги. Они дрожали, как у впервые встающего новорожденного животного, и я рухнула бы, если бы Саки не подхватила меня за пшеничного цвета рукав. Императрица поддавалась оглушительной боли, пронзавшей ее колени, но я заставила их выпрямиться и устоять. Наконец, сочтя, что я удержу свой вес, Саки отпустила меня.
Боль притихла, но не ушла, и первый же шаг с соломенного матраса за секунду заставил меня усомниться в разумности этого действия. Однако Кочо все не возвращался. И мое дыхание из-за паники участилось куда сильнее, чем от боли в суставах.
– Почему так больно ходить? – сквозь зубы спросила я.
За кружением мыслей в голове я услышала ответ императрицы Ханы: «До сих пор так плохо не было даже в самые тяжелые дни. Я обычно могла с этим справиться, худший приступ длился не дольше, чем до полудня».
– Но что это?
«Я не знаю. Люди называют это болезнью императоров, но Торваш считает, что никакое человеческое заболевание не должно приписываться далекому суровому богу и что иногда плохое просто случается. И такие дефекты не всегда исправимы. Он сказал, что мое тело атакует само себя, а его знаний недостаточно, чтобы это остановить, можно только отсрочить тот день, когда я себя уничтожу».
Она говорила об этом смиренно, как о неизбежности, я передвигала наши с ней ноги к двери, а Саки молчала. Больно было так, словно я шла сквозь огонь, но я все же сумела удержать равновесие. Императрица Хана была ниже ростом, ее ноги тоньше, ступни меньше, а тело без привычной тяжелой груди не такое устойчивое. Но, концентрируясь на каждом шаге, я все же приспосабливалась к переменам и не шаталась. Почти.
Медленно шаркая, мы доползли до двери. Кочо ее крепко задвинул, чтобы сохранить утекающее тепло, и когда не мои руки ее открыли, холодный воздух ударил из коридора, как кулаком в лицо.
– Это просто нелепо, – проворчала я, пошатнувшись на негнущихся ногах. – Но должны же у богочеловека быть от этого какие-то средства.
«У него есть очень хорошее успокоительное. И еще кое-что, приглушающее боль».
– Проклятье, так давай пойдем и возьмем.
«Разве ты не хочешь сперва отыскать свое тело?»
В темном коридоре Кочо видно не было. И когда успела наступить ночь?
«Нет, госпожа Мариус, я не так глупа, как ты думаешь. Разговором о времени тебе меня не отвлечь. Твое тело. Отправляйся, найди его, дай мне умереть спокойно».
Мне едва удавалось сдерживать страх, но, надеясь, что она не заметит, я ответила:
– Ваше величество, вам пока никак нельзя умирать.
«Это не тебе решать, госпожа Мариус».
В коридоре ко мне присоединилась Саки с фонарем в руке и пошла со мной рядом, искать ответы.
Моя комната была темна, холодна и пуста. И ни Кайсы, ни Кочо, ни даже Лечати. Несмотря на молчание Саки, меня радовало ее присутствие – она рядом, она решительная и уверенная, и ее фонарь разгоняет тьму, еще более странную из-за тела, в котором я заключена.
Пытаясь не поддаваться панике, я вышла из комнаты, постепенно прибавляя скорость по мере того, как наши суставы разогревались. В главном зале, центр которого занимало огромное дерево, в свете фонаря Саки дождь падал пологом, напоминающим капли текущего золота. Я представить не могла, что такое возможно, но зловоние гниющих цветов стало тяжелее, чем прежде, и еще больше радужных лиловых соцветий, превратившись в бурую грязь, покрывали ступени. Я с опаской двинулась по ним вниз, цепляясь за перила пальцами, которые выглядели опухшими.
– У тебя есть хоть какая-то здоровая часть тела? – сначала я заговорила громко, но перешла на шепот, когда первые слова разнеслись по заполненному деревом пространству зала. – Твои волосы тоже болят?
«Ты всегда так язвительна и беспричинно жестока?»
– Это я-то жестока?
Императрица не отвечала, но ее мысли были полны недовольства и… боли? Разочарования? Это были неотчетливые проявления чувств, скорее смутные очертания, но от Нее я никогда такого не ощущала.
У подножия лестницы Саки пошла первой, освещая путь. Вокруг нас расплескалось неглубокое озеро, колыхавшееся от падающего дождя, заливая цветы и становясь их могилой.
Когда мы уже пересекли зал, за дождем послышались голоса. Я скорее двинулась к мастерской.
– Что он делает? – произнес за показавшейся в свете фонаря дверью голос Знахаря. – Как он узнал, где мы?
– Вероятно, кто-то за нами следил, – отозвался Кочо, куда более взволнованно, чем когда-либо раньше. Я ускорила шаг и прислушалась, надеясь уловить голос Кайсы – мой собственный голос. – Я не знаю, чего он хочет, – продолжил Кочо. – Но людей с мечами у него больше, чем у нас.
– А где Саки?
– Наверху, с императрицей и Ходячей смертью. Мне надо к ним вернуться, я сказал, что…
Я шагнула в освещенную комнату.
– Где Кайса?
– Саки, – произнес Знахарь, и в слепящем свете я лишь слышала его приближение. – Лечати ищет способ пробиться через осаду, чтобы ты могла добраться до Двери. Кажется, иеромонах недоволен сделкой и пришел пересмотреть ее.
– Среди ночи, – вставил Кочо. – С факелами. С мечами.
– Если Лечати найдет выход, забирай с собой Ходячую смерть номер три, – продолжал Знахарь, и, привыкнув к яркому свету, я вдруг обнаружила, что все три пары глаз направлены на меня.
Кочо прикусил губу и старался не встречаться со мной взглядом. Мне не нужно было читать его мысли, я и так знала, что его тревожит.
– Значит, Она сбежала?
Старик кивнул. Наступила тишина, наполненная одним лишь бесконечным дождем. Долго длившаяся надежда, которая привела меня сюда, утонула в панике, и, раздавленная всей тяжестью боли императрицы Ханы, я опустилась на пол и застыла в оцепенении, глядя на пылинки, скользящие в лучах света. Она ушла. Я ушла. Мое тело, единственное, какое я знала, сильное, крепкое, ловкое и здоровое, – исчезло. Я догадывалась об этом с той минуты, как Кочо вышел искать Ее, понимала, но признать не хотела – после всех этих лет Она победила и похитила мою плоть, а меня оставила нежеланным гостем в этой изломанной оболочке.
К шуму бури примешивались шаги, в комнату вбежал Лечати.
– Кажется, мы полностью окружены, – запыхавшись, сказал он. – Но, возможно, нам еще удастся выбраться через лунные ворота и сад, хотя если ее величество не в силах идти, это может оказаться…
– Никуда я не пойду без моего тела, – объявила я. – Она не могла уйти далеко. Я это чувствую.
И я правда чувствовала Ее, с уверенностью скалы, которую не могли разрушить ни паника, ни боль.
Лечати продолжил, как будто я ничего и не говорила:
– Если придется нести ее, это сильно усложнит побег и задержит в пути.
– Меня никто не понесет, потому что я не иду, – возразила я и для убедительности ударила его по ноге кулаком.
Молодой человек зашипел и схватился за пальцы ноги, балансируя, чтобы не упасть, и ругаясь на своем родном языке.
«Госпожа Мариус! Ты сейчас в моем теле, и хотя я, кажется, какое-то время вынуждена буду тебя терпеть, прошу помнить, что, глядя на нас, люди видят не вульгарную шлюху, а императрицу Кисии. Веди себя соответственно».
– Чушь собачья! – рявкнула я. – Пока я тут главная, буду делать, что захочу.
Вспышка гнева ослепила меня, и я не успела помешать императрице произнести вслух:
– Госпожа Мариус желала бы принести извинения за недостойное поведение, но не в силах сделать этого из-за некоторых проблем, поэтому я должна выразить сожаление от ее имени. Но, хотя я не одобряю ее манер, соглашусь с утверждением, что мы никуда не уйдем без тела госпожи Мариус. Подобное положение заставляет меня желать смерти более, чем моя болезнь. Уберите ее из моей головы.
Последнее было адресовано Знахарю. Он ответил, как обычно невозмутимо:
– Я пытался всеми известными мне способами водворить Ходячую смерть номер три назад в ее тело, но безуспешно. Саки тоже ничем не может помочь. Вероятно, вторая душа Ходячей смерти номер три неспособна преодолеть сдвиг, случившийся в момент вашей смерти.
– Значит, я опять должна чуть ли не умереть, чтобы избавиться от нее? – спросила императрица и поморщилась, поднимая нас на ноги.
– Нет, – сказал Знахарь. – Не «чуть ли. Вы действительно умерли. Но если мое предположение относительно механики странствий смерти верно, чтобы снова произошел переход, при смерти должен оказаться кто-то другой. И уйдет в то тело не госпожа Мариус, а скорее вы.
– Я?
– Да, поскольку это она – Ходячая смерть. Она может перемещать вторую душу из тела или в него, а вы – нет. Впрочем, это просто моя теория, и я очень надеюсь в дальнейшем ее проверить. Потому я прошу вас вместе с Лечати и Саки идти к Двери.
– Нет.
Он поднял точеные брови.
– Нет?
– Нет. Вы толкуете о возможностях и предположениях. И вы также допускаете возможность, что меня вышвырнут из моего тела и я окажусь в шкуре неизвестного человека. Это неприемлемый результат. Мы разыщем тело госпожи Мариус.
– Вы, похоже, решили, что это тема для обсуждения, – произнес скучающим тоном Знахарь, несмотря на то, что Лечати нетерпеливо переминался с ноги на ногу, постоянно оборачиваясь и глядя в глубину темного коридора. Он разинул рот, но не сказал ничего, а его хозяин ответил императрице Хане тем же властным императорским тоном: – Вы не можете здесь остаться.
– Да, вы правы, это не обсуждается, – согласилась она, и я упивалась триумфом, озарившим ей душу. – Остаться я не могу. Я иду искать тело госпожи Мариус, и никто меня не остановит.
Снова послышался топот бегущих людей. Знахарь посмотрел на вновь прибывших – двух служанок-кисианок, которых я уже видела в доме.
– Они во Дворе глициний, хозяин, – сказала одна.
– И еще одна группа в саду, – добавила вторая.
Их слова пробудили воспоминания – вымощенный камнем внутренний двор, залитый дождем и усыпанный опавшими лепестками. Я бежала под укрытием сплетенных ветвей, каждый шаг отдавался всплеском – таким громким, что кто-то непременно меня услышит, закричит, погонится…
«Костыли – это боль, но если ими может пользоваться Кассандра, то смогу и я».
– Она ушла через Двор глициний! – закричала я. – Кайса!
Одна служанка что-то говорила. Она умолкла, поглядела на меня и продолжила:
– Он требует вас, хозяин.
– Значит, я пойду, – сказал Знахарь. – Лечати, возьми Саки и…
– Но, хозяин, они нас окружили. Выхода нет.
Кто-нибудь другой выругался бы, однако Торваш лишь прищурился и сказал:
– Хорошо. Лечати, Кочо. Оставайтесь здесь с Саки и Ходячей смертью номер три. А я должен побеседовать с иеромонахом. Я вернусь, хотя, если этот дом больше не безопасен, нам придется уходить независимо от итога переговоров. Я не допущу, чтобы моим опытам мешали назойливые люди, раздувающиеся от неверно понятого ощущения собственной власти.
Прежде чем кто-либо успел возразить, Знахарь с той же уверенностью зашагал по коридору. Неужели он думает, что достаточно побеседовать с иеромонахом? Если этот человек потерял в Мейляне половину своего войска – а вероятно, и больше, – он не в духе и не примет ни в чем отказа.
– Чего хочет эта сволочь? – спросила я, оборачиваясь к служанкам.
– Мы не знаем, – произнесла одна, вздергивая подбородок. – Мы не останавливались и не спрашивали его. Кочо, я волнуюсь. Вы не давали нам указаний на этот счет. Я могла бы готовить для лорда или купца, и…
– И была бы сожжена заживо захватчиками-левантийцами, – сказал старик. – Наш хозяин знает, что делает. Оставайся здесь, с Лечати и Саки.
И он тоже двинулся по коридору, далеко не таким твердым и уверенным шагом, как Знахарь.
– Раз он знает, что делает, зачем ты бежишь? – прокричала женщина ему вслед, но Кочо только рассерженно отмахнулся и исчез в глубокой тени.
Я выдернула из ослабевших рук Саки фонарь и последовала за Кочо, игнорируя окрики Лечати. Если Кайса ушла через двор, значит, уйду и я, никакому слизняку-иеромонаху меня не остановить.
«Ты что делаешь? У тебя даже оружия нет».
– Что с того? Разве ты не хотела помереть? Кончай ныть и дай мне самой со всем разобраться.
Ее ноющие колени и усталые мышцы не давали даже думать о скорости, но, хотя каждый шаг причинял мне боль, я заставляла себя идти вперед. Да, она права, мне нужно оружие. Что-нибудь. Что угодно. Я уже ходила по этому дому и не обнаружила ничего, кроме странных предметов в той галерее. Я бы предпочла что-то попроще и поострее, но, похоже, этот мир больше не интересовали мои желания.
– Уже близко, уже совсем близко, – повторяла я с каждым трудным шагом, перекладывая фонарь из одной ноющей руки в другую, чтобы лучше справиться с его тяжестью. – Почти пришли.
Галерея выходила во Двор глициний, но, скользнув в нее из мастерской, я смогла избежать открытых дверей – тех, через которые Кайса ушла с моим телом.
– Мы уже заключили сделку, – произнес где-то снаружи Знахарь, когда я вползла в пустынную галерею.
Дождь унес ответ, но я оставила фонарь на полу и прокралась к закрытым ставнями окнам. Во дворе стоял целый лес людей. Они словно вросли в затопленный камень, и каждый держал пылающий факел. Кроме иеромонаха. Отблески огня плясали на его льняной маске, лицо казалось живее, чем обычно, но приятнее от этого не становилось.
– Я заберу назад их обеих, – произнес он с уверенностью, подкрепленной десятком солдат за его спиной.
– И что взамен? Вернешь мне своего сына?
– Нет. Ты отдашь мне императрицу и шлюху, а я не спалю этот дом и не убью всех, кто в нем, включая тебя.
Знахарь, казалось, остался полностью равнодушен.
– Я – бог, – сказал он. – Бог не умирает.
– Возможно, и нет. Но все твои… друзья смертны. И все твои бумаги, книги и рукописи. Легко сгорят.
Никто не обращал внимания на льющийся с неба дождь, все затаили дыхание. Столкнулись двое, не привыкшие отступать, всегда добивавшиеся своего.
– Проклятье, – прошипела я и отошла от окна. – Пора уходить.
Я обернулась к стене со старым оружием, но два серповидных клинка исчезли. И точно так же, как вспоминала проход через Двор глициний, я вспомнила, как снимаю их со стены, и ощутила радость от тяжести их веса в моих руках.
– Она забрала оружие.
«Откуда ты знаешь?»
– Я… я помню, как это сделала, хоть меня там и не было. И помню, как уходила, и… – Я попыталась заглянуть дальше, но чувствовала лишь дождь и ветер, обжигающие лицо, и счастье вновь обретенной свободы. – Она на лошади. Думаю, скачет на север, но не уверена. Проклятье, Она могла двинуть куда угодно и уже проскакала много миль.
«Тогда нам лучше уйти отсюда».
Я вытянула из остатков когда-то богатой оружейной коллекции дубинку, украшенную изящной резьбой. Она не выглядела тяжелой, но сразу упала на пол, потянув за собой мою слабую руку. Пришлось поднимать дубинку двумя руками, и, прижимая ее к себе, как ребенка, я вернулась к окну.
Те двое, как ни странно, продолжали переговоры, хотя гвардейцы иеромонаха окружили их еще теснее, оружие угрожающе поблескивало в свете факелов.
– Что значит «их больше у тебя нет»? – взревел иеромонах сквозь стук и хлюпанье тяжелых дождевых капель.
– Я говорю, что Ходячая смерть номер три сбежала. Сегодня вечером госпожа Мариус нас покинула, и мы пока не можем ее вернуть.
Иеромонах рассмеялся.
– Перехитрила шлюха, ну ты и умник. Я забираю императрицу и для надежности обыщу дом.
– Что ж, хорошо, – согласился Знахарь и отстранился, пропуская их.
Я не могла поверить своим глазам. Чего ради бог, которого невозможно напугать и убить, уступает тому, кто угрожает и отказывается от заключенной сделки?
«Ты не слишком наблюдательна».
– Заткнись, – прошипела я. Солдаты уже двинулись через двор. – Мне нужно подумать. Нужно отсюда бежать.
«Все дело в Саки».
– Что-что?
«Это из-за Саки. Он все отдаст, чтобы ее защитить».
– Не вешай мне на уши эту романтическую лапшу, – сказала я. – Он бог, а она просто девушка и даже не говорит, она…
«Она способна одной рукой вынуть душу из тела. И без особых усилий. А этот человек изучает устройство души. Пусть он и направлял те испытания, которые проводили с тобой, но что он мог бы сделать сам, без нее?»
Я пристально смотрела во Двор глициний. Первые солдаты, миновав Торваша, уже вошли в дом, а он лишь стоял, пропуская их. И никаких внезапных действий, ни единой попытки остановить – ничего. Бесстрастное и красивое лицо не выражало ни движений сердца, ни сострадания, ни души. Он не собирался драться за нас.
«Кочо говорил мне, что Саки – единственная в своем роде, подобных ей Торваш никогда не встречал. Таких, как ты, он еще найдет. И таких, как я. Мы просто цифры в его длинном списке».
По дому загремели шаги. Они заглушали дождь и голоса – все, кроме подкравшегося страха, который не отогнать. К чему бежать? Они все равно погонятся. Зачем сражаться? Пусть я убью сотню, и все же найдется один, кто убьет меня.
«Вот как? Ты собралась сдаться?»
– Ты же хотела смерти.
«Да. Умереть, но не стать заложницей, не позволить себя использовать, не превратиться в оружие против моего народа. И если все так плохо, если выхода нет, тогда убей нас обеих. Убей сейчас, пока еще не слишком поздно».
Она права. Умереть лучше, чем оказаться во власти иеромонаха. Но хотя я приняла эту мысль, меня захлестнула новая волна гнева. Как он посмел так меня испугать? Как он посмел не оставить мне выбора? Я лучше умру, чем позволю себя забрать, но я умру, разбив его череп, а не свой.
Бежать времени не осталось. Они шли, их выкрики и шаги заполняли дом. И в любой момент кто-то мог заметить фонарь и войти. Что ж, тогда я буду готова. Я вцепилась обеими руками в дубинку, только усилие воли удерживало меня на ногах.
– Ну, давайте, – пробормотала я. – Попробуйте взять меня.
В коридоре показался солдат, он шел быстрым шагом, явно намеревался заглянуть и скорее уйти. Но он пнул фонарь, и тот заскользил по деревянному полу. Солдат встрепенулся от этого звука, замешательство на его лице сменилось чем-то вроде веселья. Он улыбнулся – как ребенку, пытающемуся надеть большие отцовские башмаки.
– Собралась ударить этим меня? – спросил он, и я сообразила, что без мантии, короны и трона императрица Хана была маленькой безобидной женщиной со светлыми кукольными кудрями.
Я шагнула назад.
Широко улыбаясь, солдат двинулся к нам. Оглянулся через плечо только раз, словно думал позвать остальных, но зачем делить с кем-то женщину? Он неспешно приблизился.
– Лучше бросьте это, ваше величество, – сказал он. – А то вдруг поранитесь, а его святейшество не хотел, чтобы вы сильно поранились, разве что чуть-чуть.
Соглашаться мне не хотелось. Да, могу и пораниться, но он умрет, и тогда это будет неважно. Вот только дубинка – не то оружие, что нам нужно.
Солдат остановился близко, но вне досягаемости, и развел руками.
– Ну, что же вы?
Он согнул колени, готовый шагнуть, отшатнуться или броситься и сбить меня с ног, но думал, что имеет дело с испуганной императрицей, а не с убийцей.
Я шагнула, сделав вид, что сейчас замахнусь, а вместо этого ткнула его дубинкой в живот, как кулаком. Воздух шумно вырвался из его легких, и, когда он сложился пополам, я ударила ему дубинкой в лицо. Хруст ломающегося носа прозвучал как благословение, превзойденное только треском черепа, когда я размозжила ему висок. И еще до того, как он свалился на пол, раздалась тоскливая песня смерти.
Бросив дубинку на пол, я упала перед ним на колени и коснулась залитого кровью лба. Он был мертв и взывал ко мне, но… я никак не могла им воспользоваться. И куда бы я ни прижимала руку, я по-прежнему оставалась в теле императрицы.
«Что не так?»
Я смотрела на разбитый череп, истекающий кровью в свете опрокинутого фонаря. Везде по дому грохотали шаги.
– Он зовет меня, но я не могу… Знахарь прав. Ты не можешь поместить меня в мертвеца. И сама я не могу себя переместить. Могу только тебя. Ты должна, соглашайся.
«Как? Нет! Я не знаю, что делать!»
– А ты думаешь, я знаю? Просто выведи нас отсюда.
«Погоди, как же я…»
Я опять прикоснулась к телу. Императрица Хана перетекала не так легко, как Она, но все же перетекала. Медленно и липко, как патока, цеплялась, пытаясь задержаться. Однако она ушла, скользнула сквозь мою руку, как и Она – в Кое или на склоне холма, где мы с Ней в первый раз разделились.
Шаги приближались.
– Касиус! – позвал кто-то, но в темном дверном проеме показалась не единственная фигура. Два человека переводили взгляды с тела на меня, стоявшую рядом с ним на коленях, но мертвый солдат шевельнулся прежде, чем они успели заговорить. Его пальцы дернулись, ноги зашевелились, и императрица, заключенная в теле солдата, неловко встала, глядя вниз, на руки. Большие, сильные руки с крупными кулаками. Неважно, что по виску все еще текла кровь.
– Потрясающе! – произнесла она низким мужским голосом, рассмеялась, услышав его звучание, и посмотрела на меня – один глаз широко открыт, а другой превратился в кровавое месиво. – Ну, где эта дубинка? Уходим отсюда.
Она подобрала дубинку раньше, чем я успела ответить, и, все еще смеясь, зашагала к двоим вошедшим. Удар дубинки размозжил лицо первого солдата, челюсть раскололась, как яичная скорлупа, и он, обливаясь кровью, рухнул наземь.
– Что за хрень, Касиус? – второй солдат потрясенно переводил взгляд с императрицы на того, кого она только что убила, чья кровь и мозг смешались на полу галереи. – Мы же свои, друзья.
– Разве? – мужским голосом сказала она. – Как жаль. И кто из нас решил, что нападение на мирный дом ученого – хорошее дело?
– Что? Мы… мы просто делаем то, что велено.
Она опустила дубинку и усмехнулась.
– Тогда мы нашли себе не того хозяина. – По ее уху на плечо капала кровь. – Пошел отсюда. Но если я снова тебя увижу, второй раз пощады не будет.
– Эй! – вмешалась я. – Нельзя его отпускать, он побежит за подмогой. Ты хочешь отсюда выбраться или нет?
Солдат отступил назад, глядя то на меня в обличье императрицы, то на нее в теле Касиуса.
– Конечно, я хочу выбраться, – тем же низким голосом ответила императрица. – Но в людях я разбираюсь лучше, чем ты, и буду признательна, если ты не станешь перебивать. – И, обращаясь к трясущемуся солдату, добавила: – Твои друзья мертвы. Иди, пока тоже не умер.
Тот развернулся и убежал.
– Мы за это поплатимся, – сказала я, а императрица уже зашагала к двери. Я поплелась за ней, испытывая острую боль в каждом суставе. – Он всем расскажет, что видел, а иеромонах ни на миг не поверит, что я уже удрала.
Императрица Хана оглянулась через плечо, выражение ее лица казалось еще более устрашающим из-за разбитого глаза Касиуса.
– Он просто сбежит, – сказала она. – Я таких знаю. Забудь его, нужно найти другой выход.
– Но другого здесь нет, – я едва успевала за ней по пятам под разносившийся топот солдатских шагов. – И Лечати говорил, что дом окружен.
– Дом большой, – отрезала императрица. – Так что, если иеромонах не привел с собой намного больше людей, чем обычно, их цепочка ужасно тонкая. Я знаю это место. Именно тут последний Ларот прятал меня от Кина. – Она издала странный сдавленный смешок. – И при этом был его военачальником. Под конец я его ненавидела, но нуждалась в его советах больше, чем могла бы признать. – Она резко остановилась, и я чуть не врезалась в потную спину. – Сюда, – она указала на узкий коридор, освещенный фонарями. – Возле длинной галереи есть выход в сад.
– Но ведь там солда…
Императрица Хана подняла руку, и я, не договорив, остановилась и прислушалась. Узкий проход заполнили далекие голоса, доносившиеся из разграбляемых комнат. Впереди раздался восторженный крик, а за ним – металлический лязг украшений.
– Погляди на это!
– Это не похоже ни на одну из сук, которых мы ищем.
– Да пошел ты.
Человек с горящим фонарем метнулся по коридору.
– Касиус! – он едва не выронил свою ношу. – Твое лицо!
– Просто капля крови, – сказала императрица. – Но зато я нашел императрицу.
В коридоре появился второй солдат, за ним третий.
– Молодец, – похвалил один. – Отведем ее лучше к его святейшеству, пока снова не разорался.
– Да уж, конечно, отведем, – согласился второй, пялясь на меня из-за плеча Касиуса. – А чего ж вы не удираете, а, ваше величество? Небось счастливы спастись от этих уродов?
Я нахмурилась, и один из солдат шагнул ко мне:
– Я ее буду держать, чтобы не слиняла.
– Руки прочь, – сказала императрица устами Касиуса. – Хочешь примазаться к моей добыче? Иди поищи другую.
В мерцающем свете фонаря три солдата переглянулись.
– Ну ладно, – сказал один, шагая за дверь. – Ты тоже лучше иди.
Другие двое что-то согласно пробормотали, а я закричала в тиши своей головы. Она себя выдала, шагала вперед в шкуре Касиуса, но с гордостью императрицы, которая неспособна прислушаться к моим предупреждениям.
Я двинулась вслед за ней, но чьи-то пальцы вцепились мне в руку, когда я поравнялась с солдатами. Я резко обернулась, схватила запястье врага и вывернула приемом, прекрасно отлаженным на множестве пьяных глумящихся лордов. Запястье сломалось. Вернее, должно было. У императрицы руки гораздо слабее моих, и этот человек лишь попятился, сжимая руку. Рычание разорвало тишину коридора. В спину Касиуса вонзились два ножа, но вместо того, чтобы упасть, императрица развернулась и снесла обоих нападавших солдат одним мощным ударом дубинки. Те рухнули на пол с треском дерева, рвущихся бумажных экранов и хрустом костей. Остался последний, с поврежденным запястьем. Мне не хотелось, чтобы уцелел свидетель, и, выдернув из широкой спины Касиуса нож, я бесцеремонно пронзила горло этого человека прежде, чем он начал лепетать о пощаде.
– Да, ты права, – сказала императрица и тронула тела мыском туфли – удостовериться, что они мертвы. – Конечно, они знают, кто такая Ходячая смерть. – Смеясь, она ткнула в меня пальцем. – И никаких «я же тебе говорила», ясно? Так странно – отчитывать саму себя. Надеюсь, обычно я не так сильно похожа на оглушенного зайца.
– Нет времени удивляться, – ответила я тихим шепотом. – До сада мы не дойдем, не столкнувшись с другими. Но у меня есть идея получше.
– Тогда будь любезна, госпожа Мариус, веди нас.
Я покачала головой.
– Я понятия не имею, где мы, этот уродский дом – лабиринт. Где зал с деревом? Нам нужно подняться наверх.
– Ближе к западному внутреннему двору есть узкая лестница для прислуги, это подойдет?
– Правда? Лестница для прислуги?
– Ну нельзя же допускать, чтобы слуги ходили там, где их могут видеть, – сказала она. По разбитому лицу Касиуса невозможно было понять, шутка это или же нет. Так или иначе, но теперь она пошла впереди, останавливаясь у каждого нового коридора, чего не делала раньше. Ножи в спину, кажется, напомнили ей, что и мертвое тело можно изувечить.
Зная дом, она провела нас к лестнице для прислуги, не столкнувшись ни с кем из тех, кто хотел нас убить. А когда мы оставили позади Двор глициний, все звуки утихли.
Когда с лестницы мы выбрались в верхние коридоры, в свете, льющемся из главного зала, на полу появились три контура. Три фигуры, освещенные сзади: одна шаркающая, чуть сгорбленная, другая будто скользящая, третья следовала за ними как тень, позади.
– Кочо! Лечати! – позвала я, спеша к ним на усталых больных ногах. – Саки!
Вероятно, они меня услышали, но не остановились – просто бросились в другой коридор и скрылись из вида.
– Эй! Постойте! – Императрица в обличье Касиуса поспешила за ними. – Какого…
Не успела она дойти до угла, как хлопнула дверь.
– Я тебе говорила, – усмехнулась она, поворачивая назад. – Нас продали ради безопасности Саки. Что там у тебя за гениальный план побега?
– Значит, «я тебе говорила» тебе позволено, а мне нет?
– Да, госпожа Мариус, потому что в каком бы теле я сейчас ни была, я императрица. А ты нет.
– Ты хотела сказать «бывшая императрица»?
Она встала передо мной, скрестив руки Касиуса на груди.
– Ты считаешь, у нас есть на это время?
Я выдерживала ее вызывающий взгляд дольше, чем следовало бы, теряя драгоценные секунды. А она не двигалась, и, наверное, не отступая, простояла бы до утра, но я закатила ее собственные глаза, повернулась и пошла в сторону своей комнаты. Там было все так же темно и пусто, как и меньше часа назад, когда я выходила искать Ее.
– Если мы сумеем разбить эту раму, можно будет выбраться через дыру, – я указала вверх, на узкое, закрытое ставней окно. – Это тело намного меньше моего, и дубинка у тебя подходящая.
Она ухмыльнулась – жесткая, кривая улыбка на разбитом мужском лице.
Грохот удара и хруст дерева получились достаточно громкими, но при помощи силы мертвеца она быстро расправилась с рамой.
– Заберу тебя, как только вылезу, – пообещала я, и она подсадила меня наверх сложенными ладонями. – Чтобы снова вернуть Ее, всегда было достаточно прикосновения.
– Но в этом теле я могла просто выйти, – возразила императрица. – Он же из солдат иеромонаха.
– Со здоровенной дыркой в черепе и весь в крови.
– Мне не важно! Это тело просто потрясающее. Оно не устает, и оно сильнее, чем я когда-либо была…
– Оно мертвое, – проворчала я, оборачиваясь и глядя на нее. – Оно мертвое, и станет еще мертвее. Если вы не знали, ваше величество, трупы теплыми и гибкими остаются недолго. Коченеют, остывают и теряют способность двигаться. Вы не помните того человека, которого приняли за Лео Виллиуса? В нем была моя вторая душа… Кайса. И когда я до него добралась, ей, заключенной в нем, оставалась лишь возможность открыть глаза, и она была в ужасе.
Единственный уцелевший глаз Касиуса широко раскрылся. А я продолжала настаивать.
– Поэтому, если хочешь приятно провести в нем пару часов, а потом застрять навсегда – пожалуйста, оставайся. Но не обещаю, что мне удастся найти тебя снова. Просто помоги мне подняться к этому проклятому окну, и я вылезу.
Она так и сделала, без особых усилий, и я, дотянувшись до внешнего карниза, протиснулась наружу. Я выбралась в ночь, как рожденный из кокона мотылек, в лицо ударил холодный ветер, и, балансируя на животе, я протянула назад дрожащую руку.
Императрица ее не взяла.
– А я сама могу перепрыгивать из одного тела в другое?
– Твою мать, не знаю! – сквозь зубы процедила я. Наличник окна врезался мне в живот. – Но Кайса вот не могла, а ты даже не Ходячая смерть. Давай, бери меня за руку, и валим отсюда.
Какое-то время она еще колебалась, прикусывая губу мертвеца зубами, но наконец вздохнула.
– Ну ладно. Но мы должны это повторить.
– Да сколько хочешь. В любое время. Идем!
Императрица Хана протянула мне руку Касиуса, и в тот момент, когда наши пальцы соприкоснулись, ее душа опять вошла в мое тело, влилась, будто воздух в легкие, растягивая их до предела. Там, за окном, за бурей, в порывах холодного ветра, нас звала свобода, и я, внезапно отяжелев, протискивалась к ней сквозь тесный проем, уже прикидывая, как лучше справиться с поворотом, как спрыгнуть. Хотелось бы, чтобы тело успешнее удерживало собственный вес.
«Здесь высоко. Возможно, нам следовало все это дважды обдумать».
– Ничего, справимся, – пробурчала я, надеясь, что она не заметит, как я боюсь предстоящего спуска.
«Надежда, что я не замечу, госпожа Мариус, только заставляет меня заметить. Может быть, тебе стоит вернуть меня в тело…»
На моей лодыжке сомкнулась чья-то рука. Я приглушенно вскрикнула, пыталась изворачиваться и пинать, но окно было слишком узкое. Пальцы сжали сильнее и потянули. Мои ладони не смогли удержаться за наличник, но локтями удалось зацепиться за края и немного втянуться внутрь.
– Не хочу ломать тебе руки, Ходячая смерть номер три, – бесстрастно произнес Знахарь. – Но если ты продолжишь цепляться, такой исход неизбежен.
– Вот дерьмо!
Я старалась подтянуться наверх, но он ухватил и вторую лодыжку. Мои плечи все сильнее давило, каждый рывок наполнял тело болью, оно тянулось и, казалось, вот-вот сломается.
– Насколько я знаю, чтобы предупредить непослушных детей о ждущем их наказании, принято считать до трех, – сказал он. – Если вы сочтете этот метод полезным, мы его используем.
– Да пошел ты, богоподобный, – сказала я, пнула его обеими ногами и удачно попала мыском деревянной сандалии по подбородку.
Он не издал ни звука.
– Раз, – произнес он, и от этого холодного голоса меня охватила паника. – Два. И…
Я сдвинула локти, мы снова выскользнули в окно и не слишком достойно приземлились в его подставленные руки.
– Вижу, здравый смысл ее величества снова взял верх, – сказал он. – Очень рад.
– Эй! – огрызнулась я, собираясь сказать «спасибо, я сама могу принимать решения», но он уже шагал к двери, не отпуская нас. – Мы можем идти самостоятельно.
– Я так и думал.
Он большими шагами шел через коридор. Слышен был только этот звук – в доме стало угрожающе тихо.
– Отпусти меня, – попросила я.
Он не отпустил, и я продолжила вырываться. Каждый бесполезный пинок или попытка вывернуться причиняли боль, но я все же вырывалась на всем пути к лестнице. Я прибавила усилий на верхней ступеньке – лучше уж сломать руку, свалиться с лестницы, чем опять попасть в лапы иеромонаха. Проклятый богочеловек меня удержал. Он не потерял равновесия, не ослабил хватку – просто нес меня по лестнице вниз, а потом и дальше, по болоту гниющих цветов и дождя.
– Пожалуйста, не надо, – сказала я, когда мне остались только слова. – Не отдавай нас ему.
– Когда-то ты дралась и плевалась, чтобы тебя не отдали мне, а теперь не хочешь вернуться назад, – сказал Знахарь. – Я не люблю прерывать свои изыскания, но бывают случаи, когда, как вы, люди, сказали бы, выбирать нужно меньшее из двух зол.
Он шагал по лужам в сторону мастерской, дом вокруг нас был все так же безмолвен.
– Она так важна для тебя, эта Саки? – спросила я.
Он замедлил шаг, но не остановился.
– Да.
С таким ответом и не поспоришь. Поэтому я впилась в его руку зубами. Рукав отдавал дымом и чернилами, но богочеловек даже не вздрогнул, когда я пыталась его кусать. То, что заставило бы любого другого взвыть и бросить меня, никак на него не действовало, и к тому времени, когда я сдалась, вдали послышались голоса. Не крики и не удары, не топот бегущих ног, а бессвязный шорох беседы ожидающих людей.
Когда Знахарь вышел во Двор глициний, дождь хлынул мне на лицо, а все присутствующие притихли.
– Вот императрица Кисии, – сказал он, наконец-то опуская меня на ноги. – А Ходячую смерть ищите на одной из близлежащих дорог, она сумела удрать.
Бесстрастная маска иеромонаха не знала улыбок, но человек под ней, без сомнения, улыбался.
– Как приятно снова вас увидеть, ваше величество.
– Лорд Виллиус, – ответила императрица и, вздернув подбородок, взглянула на него свысока, хотя была меньше ростом.
Не подобало так обращаться к иеромонаху, но он продолжал улыбаться.
– Ну, чтобы вывести меня из равновесия, потребуется нечто большее, чем неуважение. Капитан Энеас?
Нам повезло, что верх взяла императрица – я содрогнулась бы при неожиданном появлении капитана. Его покрытое шрамами лицо не изменилось со времени нашей первой встречи к северу от Коя.
– Да, ваше святейшество, – сказал он, едва удостоив меня беглым взглядом.
– Проводите ее величество к экипажу. Если мы поедем сейчас же, еще сможем поймать и Ходячую смерть.
Мне показалось, что при этих словах в узких прорезях маски его глаза заблестели, но мгновение спустя он уже отвернулся, отдавая своим людям приказы. Капитан Энеас так и стоял, хмурясь и переводя взгляд с хозяина на меня и обратно.
– Идемте, ваше величество, – сказал он, когда солдаты начали выходить. – Больше нет смысла сопротивляться.
Императрица Хана снова гордо подняла голову и, превозмогая боль, величественно направилась к воротам.

Глава 16
Мико 

Спуск с гор занял несколько дней, и виды на лоскуты моря сменились проблесками реки Цыцы, змеящейся на север. Наблюдают ли за рекой люди светлейшего Бахайна? Поджидают ли меня? Или они по-прежнему где-то позади, гонятся за нами по горам?
Первый город, на который мы наткнулись, гнездился у подножия гор, оживленный рынок и ухоженные дороги подсказывали, что через него проходит один из хорошо известных маршрутов торговцев пушниной. А значит, останавливаться в нем было опаснее, чем в какой-нибудь деревушке, но мы уже много дней брели под дождем, и при одной мысли о постоялом дворе моя холодная, липкая кожа тосковала о прикосновении сухой одежды и теплых одеял.
– Нужно найти, где переночевать, – сказала я, замедляя шаг, когда вокруг выросли дома. – И найти нормальную еду.
Мой желудок урчал в такт хлюпанью грязи под украденными сандалиями.
Длинноногий Рах тоже помедлил и, поравнявшись со мной, что-то проворчал на левантийском.
– Вряд ли нас кто-нибудь будет здесь искать, – подхватила я, догадавшись, о чем он. – Хотя ты несколько выделяешься.
Я покосилась на своего стоического спутника. Он был выше большинства кисианцев и много дней не брил голову, а потому грива волнистых темных волос скрыла клеймо. Но даже кисианская одежда не могла скрыть темный цвет его кожи. Чичи вся вымокла, и ее брюхо было уже не золотистым, а бурым, как глина.
Надежда на циновку для сна, тепло и пищу потихоньку таяла, оставляя горький привкус на языке. Любой хозяин постоялого двора с радостью обменял бы одну из шпилек с драгоценными камнями из моей прически на еду и ночлег, но только не с собакой, повсюду оставляющей грязные следы.
Я увидела фонарь постоялого двора – яркое, полное надежд солнышко, которое прорезало серый вечер своими обещаниями. Не из тех таверн, где принимают знать, но что такое шум и грязь, если нам предложат горячую пищу и анонимность?
Я кусала губы, краем глаза косясь на склоненную голову Раха.
– Новый план.
Я решительно двинулась дальше на запах еды. Рах последовал за мной, а Чичи свернула за нами в узкий проулок, ведущий во двор таверны. Деревянные ворота были открыты. К основному зданию примыкала длинная конюшня, вода с покатой крыши лилась на каменное мощение, закрывая конюхов, сидящих внутри. Наружу проникал только их смех и отблески фонарей.
– Так, оставайтесь здесь, – сказала я, обращаясь и к Раху, и к Чичи. – Я скоро вернусь.
Рах кивнул и присел, положив ладонь на мокрую шкуру Чичи. Я пошла по переулку, оглянувшись, чтобы узнать, не последовали ли они за мной. Они остались на месте, только провожали меня глазами – похоже, даже когда я свернула за угол и скрылась из вида.
Я поспешила к двери постоялого двора. С каждым шагом звуки изнутри становились громче, а запахи сильнее, но все равно зрелище, открывшееся, когда я нырнула под низкую притолоку, застало меня врасплох. В таверне было полно людей – несколько разодетых купцов, но в основном простой народ в шерстяных халатах, синих, коричневых и зеленых, простых и безыскусных, не считая вышитых поясов у некоторых. Кое-кто остался в дождевиках, но большинство повесили их на крючки у стены. Плащей было так много, что некоторые свалились на пол.
Группами побольше и поменьше посетители сидели на коленях вокруг столов, поставленных так тесно, что люди касались друг друга спинами, хотя никого, похоже, это не беспокоило. Бутылок с вином было намного больше, чем чайников и пиал, а подавальщицы носили большие подносы с дымящейся едой, лавируя, словно парящие танцовщицы. Одна прошла мимо меня, оставив после себя дивный аромат, но его тут же поглотила вонь мокрой шерсти и грязи, а также еще какой-то мерзкий запах, который я не сумела определить. Запахи казались единым целым с громким гулом разговоров и взрывами смеха. За ближайшим столом группа мужчин играла в кости, между ними лежали кучки бронзовых монет, а в углу двое играли в Кочевника, вокруг собралась оживленная толпа зрителей.
– Прочь с дороги, деваха, – рявкнул кто-то, проходя мимо меня в дверь и даже не остановившись, чтобы оглядеть зал.
В надежде, что никто не заметит моего смятения, я последовала за вновь прибывшим к бару. Без лишних слов тот бросил три монеты на скамью и наклонился, глядя как девушка наливает ему чашу вина. Под пристальным взором ее щеки порозовели. Наверное, она почувствовала и мой взгляд, потому что подняла голову, но тут же снова отвернулась, вдвойне смутившись.
Мужчина в фартуке позади стойки бара нахмурился.
– Чем могу помочь, девочка? Ищешь кого-нибудь?
– Нет, – ответила я поспешнее, чем хотела. – Нет. Хотя да, но… – Мои щеки покраснели, а его брови приподнялись еще выше, к гриве сальных волос. – Я ищу брата, только он придет сюда еще нескоро. Мне нужна комната на ночь. И что-нибудь поесть.
Трактирщик оглядел меня с головы до пят. Я совсем забыла, что на мне лишь нижнее платье – до этого момента мне было плевать, что верхнее и пояс я потеряла на утесе в Сяне. Я взяла себя в руки, не желая терпеть унижения от простолюдина.
– Тебе одной? – спросил он, доказав, что его брови могут подниматься бесконечно.
Получив свою порцию вина, другой клиент влился в шумную толпу, и девушка-подавальщица пыталась охладить щеки ладонями.
– Да. Это же не проблема? Я хорошо заплачу.
Я вытащила шпильку из мокрого недоразумения, которое я соорудила вместо пучка, и бросила ее на стойку. Золото заблестело в свете фонаря, сапфировый глаз подмигнул.
Трактирщик схватил шпильку и покрутил ее заскорузлыми руками.
– Откуда ты это взяла?
– Не твое дело. Берешь?
Девушка перестала охлаждать щеки и с открытым ртом уставилась на меня, а брови трактирщика наконец-то опустились, он подозрительно нахмурился. Пошевелив челюстями, как будто жевал какую-то мысль, он сомкнул пальцы на шпильке.
– Беру. Комната на одну ночь? И еда?
– Да, комната с окнами на конюшню, чтобы я увидела, когда приедет брат.
– Хорошо, хотя поесть вам лучше наверху, здесь слишком много любопытных глаз и загребущих рук. Дожди сделали всех раздражительными.
Как будто в подтверждение его слов, из угла послышались крики игроков в Кочевника. Один зритель схватил другого за грудки, и оба свалились на стол, так что разлетелись чаши с вином.
Трактирщик выругался сквозь зубы.
– Отведи ее наверх, Ги. Позаботься, чтобы у нее было все необходимое.
С этими словами он поспешил прочь, сердито бранясь.
– Сюда, госпожа, – сказала девушка, выныривая из-за бара и показывая мне лестницу.
Я последовала за ней по узкой лестнице в такой же узкий коридор на втором этаже, с дверями по обеим сторонам. Шум главного зала был приглушен, четко слышались только крики трактирщика.
– Отец не любит, когда посетители бьют винные чаши, – поморщилась девушка. – Говорит, чаши стоят больше, чем многие наши завсегдатаи. – Слабая улыбка быстро сменилась деланым ужасом, девушка прикрыла рот рукой и поклонилась. – Разумеется, о присутствующих речь не идет, госпожа. Я не хотела выказать неуважение.
Я заверила, что не приняла ее слова на свой счет, и последовала за ней до конца коридора, где она открыла дверь из простых бумажных панелей. Меня ожидала маленькая комнатка с чистыми циновками. Я вздохнула. Сухо. Тепло. Уютно.
– Я сейчас же принесу вам поесть, – сказала девушка. – Хотите чего-нибудь еще?
– Еды должно быть много, я страшно проголодалась. И нужна еще одна подушка для спальной циновки.
Я начала объяснять, что сплю беспокойно, и поэтому мне нужно много места, но запуталась, и девушка только сморщила губы в понимающей улыбке.
– Конечно. Вина?
– Чай.
Она удивленно подняла брови, почти так же высоко, как и отец.
– Как пожелаете. Да, и если вы захотите принять ванну… – Она намеренно смотрела мне в лицо, не рискуя опустить взгляд на грязную одежду. – Спуститесь по задней лестнице, там есть небольшая купальня. Ничего особенного, но вода теплая, а пользуются ею только люди, которые берут комнату на ночь, так что вас никто не побеспокоит.
– Спасибо.
Она поклонилась и вышла обратно в коридор, задвинув дверь за собой. Под стук удаляющихся шагов я бросилась к окну. Ставни были плотно закрыты из-за дождя, но я распахнула их. Быстро спускалась ночь, и, надеясь, что не заставила их ждать слишком долго, я выбралась из окна на крышу конюшни. Она оказалась не настолько крутой, как я опасалась, и я прошла по ней, ни разу не поскользнувшись, и спрыгнула на землю. Никто не закричал мне вслед, и под прикрытием темноты я выскользнула через открытые ворота обратно в переулок.
Рах и Чичи ждали на том же месте. Оба сидели в тени дома, и нависающие карнизы заслоняли их от дождя и поднявшегося ветра, но при виде меня Рах встал, а за ним и Чичи.
Забираться обратно оказалось сложнее, в особенности в скользких сандалиях, но наградой служила сухая комната и настоящая еда, я проглотила гордость и позволила Раху меня подсадить. Я уцепилась за карниз и перевалилась через него на черепицу. Чичи всегда была тяжелее, чем казалась, но даже с весом мокрой шерсти Рах с легкостью ее поднял и протянул мне. На такой высоте она разволновалась, ее когти прочертили на моих руках саднящие царапины, но я крепко прижала ее и перенесла по наклонной черепице.
Стоящий под окном Рах казался лишь тусклой, промокшей тенью. Я показала ему окно, он быстро кивнул и улыбнулся, а потом подпрыгнул и ухватился за карниз. Играя мускулами, он подтянулся к еде и теплу, сначала засунул в окно голову, а потом я увидела только его вихляющие сандалии, и он скрылся.
Я затаила дыхание, испугавшись, что показала ему не то окно, но вскоре снова показалась его голова, а затем и руки, в которые я отдала трясущийся комок мокрой шерсти. Я подняла Чичи, насколько могла, в надежде, что этого хватит, и мое сердце подпрыгнуло от радости, когда руки освободились от ее веса.
Чичи исчезла внутри, а потом Рах протянул руки ко мне. Еще недавно гордость не позволила бы мне принять помощь, но в последние дни я привыкла на него полагаться и без раздумий схватилась за его сильные пальцы, которые крепко сомкнулись на моих.
Я соскользнула через подоконник, и Рах отпустил меня, но ни он, ни Чичи не успели отойти, и я чуть не придавила обоих. Чичи взвизгнула и отскочила, мазнув мокрой шерстью Раху по лицу. Тот поморщился, а я засмеялась, глядя на его перемазанное грязью лицо.
– Красавец.
Он ухмыльнулся, и я сумела понять несколько слов из его ответа, отчего меня охватила неподдельная гордость.
Убедившись, что в комнате безопасно, я с ликованием раскинула руки.
– Видишь? Здесь сухо. – Я похлопала по циновке, и Чичи свернулась калачиком в углу, возмущенно посматривая на нас. – Я заплатила в сотню раз больше реальной стоимости, но думаю…
От стука в дверь улыбка сползла с моего лица. Рах дернулся, но я подняла руку, а другую прижала к губам. Чичи завиляла хвостом.
– Да? – отозвалась я.
– Я принесла ваш чай, госпожа, – раздался юный женский голос. – И вашу… вторую подушку.
Мои щеки покраснели при мысли о том, как много она успела подслушать. Низкие раскаты голоса Раха разносились на удивление далеко.
– Просто… э-э-э… Просто поставьте у двери. Я… переодеваюсь.
Я поморщилась, сообщив ненужные подробности, но девушка, похоже, не увидела в моем поведении ничего странного.
– Простите, что побеспокоила, госпожа. Я оставлю ваш чай здесь. Боюсь, еда будет только через полчаса. Сегодня в кухне много заказов.
– Благодарю.
Лязгнул поднос, и шаги удалились по коридору. Когда они слились с гулом внизу, я с облегчением выдохнула. Снова жестом велев Раху не шевелиться, я подошла к двери, приоткрыла ее на щелочку и высунулась. Коридор был пуст, не считая подноса с чаем, подушки, двух тонких полотенец и пары поношенных шерстяных халатов. Я закрыла рот руками, подавив сдавленный вскрик. Войдя оборванкой на затрапезный постоялый двор, я и не рассчитывала на такую щедрость, мне даже пришлось смахнуть слезы, пока я забирала вещи.
– Полотенце, – сказала я, кладя их сразу у двери. – И халат. Можем пойти помыться.
Я жестом показала, как мою руки и лицо. И чуть не спросила, делают ли так левантийцы, но мне тут же стало стыдно. Конечно, они моются. Они многое делают по-другому, но, встретив Раха и Тора, я поняла, что они уж точно не варвары, какими их малюют. Они просто воины, которые внешне так сильно отличаются от нас.
– Полотенце, – уже привычно повторил Рах. – Халат. – Он взял одежду и рассмотрел ее, пока я разливала чай. – Чай, – добавил он, глядя на дымящуюся чашу, которую я поставила перед ним.
Этому слову я его не учила и почувствовала теплую волну радости, что он так внимательно запоминает слова.
– Да, чай. Горячий. – Я сделала вид, будто обожглась. – Пар.
Он повторил и эти слова, потом взял пиалу в ладони, по моему примеру. Ему не было необходимости держать так пиалу, с его-то огромными руками, но я уж точно не стала бы говорить ему об этом.
Тремя долгими выдохами я сдула с чая пар – привычный ритуал, от которого как будто затягивались какие-то трещинки в моей душе. Мы пили чай молча, но мне так хотелось спросить Раха, нравится ли ему вкус, согревает ли его чай до самых костей, как меня, так хотелось рассказать, что аромат чая напоминает мне о матери и о беспечных днях с Танакой и Эдо, когда мы грезили о мире, который построим. А теперь этот мир лежит в руинах, погиб вместе с Танакой, и его осколки разбросаны так далеко, что вряд ли я сумею их собрать.
Быть может, я в любом случае не смогла бы это высказать, так глубоко проникли мне в душу ярость и печаль.
Закончив, мы взяли полотенца и халаты и спустились в купальню. Прежде чем выпустить Раха, я убедилась, что в коридоре пусто, а Чичи велела остаться. Мы спустились по узкой лестнице, ни на кого не наткнувшись.
Привыкнув к аккуратно вытесанным купальням в чилтейском стиле, я не была готова к грубому камню, царапавшему ноги. Это была бесформенная пещера, заполненная паром и запахами влажного мха и земли. Рах повел носом и что-то произнес довольным тоном. Он указал на неровную купель, и по его вопросительно поднятым бровям я поняла, что придется показать пример.
Я положила полотенце и халат и уставилась на стену. Я всегда вставала рано, чтобы не делить ни с кем купальню, но сейчас уже было поздно бежать обратно наверх и притворяться, будто мне не особенно хочется принять ванну.
Когда я обернулась, Рах уже стягивал забрызганную грязью одежду, его темная кожа блестела от дождя и пота. Я отвернулась – перекатывающиеся мышцы на его плечах отчего-то показались непристойным зрелищем.
Прежде чем я успела развязать пояс, всплеск возвестил, что Рах прыгнул в купель. Он заговорил, и слова доносились через густой туман пара, как будто заполнившего голову ватой.
– Горячо, – сказал он, не дождавшись ответа, и кисианские слова прозвучали восхитительно. – Пар. – А потом он со смехом добавил: – Чай!
– Да, – сказала я каким-то чужим голосом. – В этих горах есть горячие источники. Я не знала, что они так близко от города, как в Гиане, но…
Я осеклась, сообразив, что он не понимает мои слова и я выгляжу глупо. А еще глупее стоять в одежде рядом с купелью.
То ли из искреннего интереса, то ли просто заметив мое смущение, Рах прошелся по купели, по пояс в воде, чтобы рассмотреть трещину, откуда она сочилась. И впрямь всего лишь трещина, откуда выходило совсем немного воды – хрупкое, но идеальное равновесие. Рах подошел к трещине. Его широкая спина сужалась к талии, и внизу ее украшали две ямочки. Я снова отвела взгляд от выставленной напоказ обнаженной плоти. Пока Рах был занят, я поспешила сбросить одежду, насколько это позволяла промокшая, липкая ткань, и без всякого изящества прыгнула в купель, окунувшись в обжигающую воду до самого подбородка. Для этого пришлось сесть на зазубренный камень, но я предпочла терпеть неудобства, лишь бы не шевелиться.
Отвернувшись от стены, Рах окунул голову под воду и вынырнул, энергично потирая короткие кудри, словно пытался от них избавиться. Я никогда не видела, как моют голову кисианские мужчины, но тут же решила, что они точно делают это по-другому, хотя следовало бы именно так.
Запрокинув голову, я гораздо более сдержанно погрузила ее в воду, вытащила две оставшиеся золотые шпильки и встряхнула волосами. Когда я снова подняла голову с отяжелевшими от воды волосами, Рах уже отошел на другой конец купели. Она была небольшая, всего в несколько длинных шагов, но из-за густого пара казалось, что Рах очень далеко, в дымке остались только воспоминания о нем.
За столько дней совместного путешествия мы привыкли к молчанию, но никогда тишина не была такой напряженной, никогда мне так отчаянно не хотелось ее сломать, как будто она впивается в горло осколками стекла. Я пыталась проглотить их, придумать какие-то слова, но теперь обычная болтовня казалась ребячеством, показать на воду и сказать «вода» выглядело глупо. Я твердила себе, что Рах – все тот же человек, будь он в заляпанной грязью одежде или нагишом, с блестящей в свете фонарей кожей, но не могла себя убедить.
Закончив с волосами, Рах откинул голову на бортик купели, обнажив твердую линию шеи. Он закрыл глаза, и, зная, что он меня не видит, я позволила себе внимательно его рассмотреть, наслаждаясь радостью узнавания, пересилившей мое смущение. Его подбородок покрывала редкая щетина, резко выступал кадык, но, опускаясь ниже, к ямочке между ключицами, взгляд находил мягкость, к которой так хотелось прикоснуться.
Прежде мне ни до кого не хотелось дотронуться, я обожала Эдо, но всегда пассивно, как зритель любуется произведением искусства. Я мечтала о том, чтобы Эдо относился ко мне с той же нежностью, как и к Танаке, поскольку их крепкая дружба не включала меня, но, хотя мне пришлось отвернуться, когда Рах открыл глаза, я честно призналась себе, что хочу смотреть и смотреть на него, хочу касаться его кожи, узнать, какова она на ощупь, почувствовать ее тепло. Мне пришел в голову еще миллион туманных желаний, которые я не могла полностью сформулировать.
Как будто прочитав мои мысли, он посмотрел на меня тяжелым взглядом. И заговорил – тихо, как обычно. Хотя, вероятно, он сказал что-то про купальню или о том, как проголодался, устал или заскучал, мое сердце застучало, словно боевой барабан. Мне хотелось куда-нибудь скрыться. Спрятаться от его пронзительных темных глаз, от его такого ощутимого присутствия, удрать от неловкого чувства, будто вода опаляет меня огнем.
– Мико?
Он произнес мое имя с ударением на первом слоге, совершенно неправильно, и в то же время мое имя еще никогда не звучало так прекрасно. Я подняла голову, и Рах поднял руки из воды, но, прежде чем он успел что-то сделать, тишину прорезал новый голос.
– Кто говорит, что это он принимает решения? – спросил кто-то на лестнице, и эхо принесло голос в купальню. – Для этого и существуют регенты, разве не так?
От этих слов моя спина покрылась мурашками, несмотря на горячую воду.
– Одного он уже потерял, – раздался ответ.
– Ха! И ты веришь в эту чепуху? Ни один генерал не станет подчиняться приказам девчонки, кем бы она ни была. Скорее всего, светлейший Батита погиб в сражении, и его смертью воспользовались для того, чтобы никто не поддержал принцессу с дурной кровью. Я не хочу видеть на троне Отако, но говорить, что это она его убила, просто смешно и не принесет пользы юному императору.
С тех пор как Рах рассказал о министре Мансине, в моей душе зародилась надежда, что можно найти выход из политической трясины, но… Произнося эти имена, незнакомцы просто отбросили меня в сторону. Я снова стала всего лишь глупой девчонкой с дурацкими мечтами.
Один из собеседников шагнул из узкого прохода и замер от удивления.
– Ого, похоже, мы не одни.
Я не вымылась так основательно, как хотелось бы, но предпочла забыть про мытье, лишь бы не оставаться.
– Мы уже заканчиваем, если вы немного подождете, – сказала я.
Мужчина повел плечами и посмотрел на своего спутника, оставшегося на лестнице.
– Мы подождем.
Они так и стояли на лестнице, продолжив разговор приглушенными голосами. Я не знала, хочу ли услышать, о чем они говорят, или нет, и с колотящимся сердцем вылезла из воды. Я обернулась полотенцем, прежде чем догадалась взглянуть, смотрит ли Рах, а когда оглянулась через плечо, он вытирал волосы, полностью голый.
– Если у нее есть голова на плечах, больше мы ее не увидим, – донесся голос с лестницы. – Даже упрямица Отако способна понять, когда в ней больше не нуждаются.
Эти слова встретили смехом, а мне пора было выбираться. Но, даже запахнувшись в халат, я подумала, что любой человек с головой на плечах остался бы, подслушал и узнал все возможное, не позволяя себе испугаться из-за нескольких насмешек и отсутствия уважения.
Однако сегодня разум меня покинул.
Мы поднялись по лестнице и обнаружили перед дверью два ломящихся от еды подноса. Кушанья выглядели аппетитно, а прямо в центре стояла большая тарелка с крабовым мясом, завернутым в капустные листья – блюдо восточных холмов, которое всегда давала няня в детстве, когда мне нездоровилось.
Из моих глаз хлынули слезы. Еще одна жизнь, утраченная в войне, щедрой на потери и скупой на победы. Если Рах и заметил мои слезы, то ничего не сказал. Он наверняка был так же голоден, как и я, но все же подождал, пока я вытерла щеки и занесла подносы внутрь.

* * *

Мы ели. И пили. И может быть, чтобы отвлечься от дум, разговаривали, каждый о своем и ради собственной цели, хотя мне хотелось бы верить, что в этой теплой и сухой комнате, в окружении шумов постоялого двора, мы оба знали, о чем думает другой. Рах сидел по ту сторону быстро пустеющего подноса, подложив под себя одну ногу, а другую согнув перед собой (ни один кисианец не осмелился бы сидеть в такой позе), одной рукой подбирал остатки крабового рулета, а другой гладил Чичи по голове.
С приходом вечера гул в главном зале стал громче, пока наконец посетители не начали расходиться, и хлопки входной двери врывались почти в каждую мысль. На лестницах тоже раздавались шаги, иногда сопровождавшиеся хихиканьем и заплетающимися голосами. Постояльцы протопали к своим комнатам, и бормотание разговоров теперь проникало сквозь стены, лишая покоя. Тогда мы замолчали, потому что, если мы можем слышать их, то и они могут слышать нас. Однако, выставив пустые подносы обратно в коридор и закрыв дверь, я почувствовала, что отныне в нашем молчании есть нечто большее, нежели осторожность.
Не снимая руку с головы Чичи, Рах не поднял голову, когда я вернулась. И все же, глядя, как он расслабленно сидит рядом с угасающим фонарем, я подумала о его глянцевой коже и с неуместным удивлением поняла, что мы одни. Мы были вдвоем со времен неудачи в Сяне, и все же на природе, пока мы спали в пещерах и на сеновалах, это воспринималось в порядке вещей. Здесь же, в окружении цивилизации, с настоящей перьевой подушкой и гулом чужого общения, находиться только вдвоем – это совершенно другое.
Вернулось чувство, как в купальне, будто я грязная, и, чтобы чем-то заняться, я раскатала единственную спальную циновку – такие большие циновки часто предлагают на постоялых дворах, даже для путешествующих императоров и царствующих семей. Раньше я гадала, почему циновки во дворце такие узкие, и теперь стыдилась своей наивности. Ведь трактирщица даже глазом не моргнула, когда я попросила вторую подушку.
Когда я разложила циновку, Рах так и не пошевелился. Его внимание было приковано к Чичи, но я замечала самое крохотное движение, любой сбой в ритме дыхания. Думал ли он о том же, что и я? Наверное, нет, убеждала я себя, разглаживая каждую складочку на циновке. В конце концов, что привлекательного можно во мне найти, помимо имени? А имя ничего не значило для левантийца, привыкшего совсем к другим женщинам.
Я бросила на циновку обе подушки и с вызовом сказала:
– Я собираюсь поспать. – Я указала на циновку и жестом показала, что сплю, чем слегка разбавила решительность тона. – Спокойной ночи.
Он ответил. Спокойно. Мягко. Ни следа того испуга, который чувствовала я наедине с мужчиной, чьи привлекательные черты и стройное мускулистое тело вдруг бросились в глаза. Я почти пожалела о том, что мы не забились в какой-нибудь амбар и не спим на соломе, тогда мне не пришлось бы думать об этом, думать о нем. Но мы оказались здесь, и я думала о нем.
Несмотря на чистый халат, в купальне я одевалась в такой спешке, что он промок от моей влажной кожи и длинных прядей волос. Если бы я была одна, то высушила бы их, но что подумает Рах, когда я этим займусь? А что подумает, если не стану? Если я лягу на сухие простыни в мокрой одежде? От этих мыслей у меня мурашки пошли по коже.
Рах по-прежнему гладил Чичи, остекленевшими глазами уставившись на блики фонаря на циновке. Не похож на мужчину, интересующегося женщиной, с которой делит комнату. А потому, не зная, переполняет ли меня злость, разочарование или облегчение, я потушила фонарь и поскорее разделась. Я повернулась к Раху спиной и не видела его лица. Повесив халат, я совершенно обнаженной бросилась на циновку, не зная, достаточно ли я привлекательна, чтобы заставить его пошевелиться.
Подушка была мягкой, одеяло теплым – настоящая постель, которой у меня не было с тех пор, как я покинула Мейлян. И все же я нахмурилась, накрывшись, и легла на самый край, чтобы Рах не подумал, будто я желаю его коснуться. Очень скоро я услышала, как он пошевелился, раздался стук одной сандалии об пол, за ним другой. Зашуршала ткань. Затем, как и я, он босиком прошел по циновкам, чтобы повесить халат на крючок. Я подняла голову, раздумывая, не помочь ли ему, но при одном взгляде на обнаженную темную кожу снова закрыла глаза, намереваясь заснуть, как бы стремительно ни стучало сердце.
Через несколько минут он либо сдался, либо все-таки справился с крючками, потому что вернулся, сказал несколько ласковых слов Чичи и скользнул ко мне. Простыня дернулась, прохладный воздух раздразнил мою теплую кожу, а затем воцарилась тишина. Я слишком явственно чувствовала его тепло рядом, его дыхание и даже его запах, но он тоже лег на краю, оставив меня в полном смятении.
Я долго не могла уснуть. Вокруг звучали разные звуки – сна, веселья и удовольствия, но я слышала лишь его мерное дыхание и гадала, спит он или тоже лежит без сна.

* * *

Проснулась я совершенно измученной. Снизу проникали звуки таверны, но, судя по темноте в щелях ставней, еще не рассвело. Рах спал, накрыв голову рукой, на фоне его темной кожи и еще более темных волос на груди линялые простыни казались белоснежными. Я оделась, и хотя обрадовалась, что он не смотрит, ночной пыл иссяк, и я чувствовала себя глупой нескладной девчонкой. Но когда вспомнила все, что подслушала от тех двоих мужчин накануне вечером, уязвленная гордость укрепила мою решимость. Конечно, они сомневались во мне. Разумеется, недооценивали. Но я докажу всем, что империя принадлежит мне.
Мой халат еще не окончательно высох, но я сунула ноги в украденные сандалии и выскользнула в коридор, а когда Чичи подняла голову и завиляла хвостом, приказала ей остаться.
Внизу за стойкой бара стояла женщина постарше, обслуживая клиентов, которые молчаливо сидели в занимающемся свете зари. Она оглядела меня с головы до пят с еще большим презрением, чем трактирщик накануне вечером, но выдавила улыбку и спросила, чего я хочу. Я ответила, что я хочу позавтракать и узнать, как добраться до Мейляна. Мне было все равно, ехать ли на телеге с мокрым сеном или на украденной лошади, лишь бы вернуться, так или иначе.

Глава 17
Дишива 

Я сидела под выступающим карнизом и смотрела, как темные тучи поливают двор. Уже три дня шел непрекращающийся дождь. За эти три дня прибыло еще больше паломников, и две смерти не могли умерить их стремление увидеть Лео Виллиуса.
– А потом приколачиваешь вот тут, а эти гвозди, гляди… – сказал Локлан. – Они специально такой формы, чтобы загибались наружу и не повредили копыто.
А Лео улыбался мне. И благословил. Заверил всех, что я была с ним и не могла выпустить стрелу.
– Бо говорит, из-за этого копыта остаются в целости. Конечно, нужно время, чтобы подковать всех, но…
Он умолк, и несколько мгновений тишины вывели меня из хмурого ступора. Я повернулась. Молодой конюх поднял брови к гладко выбритому черепу.
– Все хорошо, капитан?
– Да. – Я переместила взгляд с залитого водой двора к скудно освещенной конюшне. – Значит, от этого зависит, сумеем ли мы ездить верхом в этом климате или нет, а если мы хотим здесь обосноваться, нет ничего важнее.
– Тогда почему у меня такое чувство, что ты не слушаешь, капитан?
Его обиженное лицо прорезала слабая улыбка. Ему не мешало бы отрастить кожу потолще, но он был хорошим конюхом, поэтому я встала и похлопала его по плечу.
– Потому что я не слушала. Мои мысли были далеко отсюда, но это не значит, что твое дело менее важное. Просто я плохой капитан, раз не слушаю советов конюха.
Его улыбка растянулась в мрачную линию.
– Это, конечно, неважно, капитан, но я уверен, что ты не имеешь отношения к смерти того паломника. Или к покушению на императора Гидеона. Тебя там и близко не было.
И все же, несмотря на это, несмотря на мою преданность, поползли слухи.
Я указала на подкову в его руке.
– Если ты уверен, что эта штука поможет, тогда поставь их всем лошадям. Пока ты этим занимаешься, я освобождаю тебя от караульной службы.
Локлан поднял кулаки.
– Да, капитан. Спасибо.
– Если благодаря этому наши лошади не охромеют, спасибо нужно говорить тебе.
Он покраснел и отвернулся, переминаясь с ноги на ногу в грязи.
На другом конце двора в третий раз за утро прозвучал гонг, и четверо солдат, укрывшись плащами, бросились под проливным дождем открывать ворота. Я уже собиралась пойти, точнее, помчаться, как дикий кролик, через мокрый двор к дому, но прислонилась к стене, поджидая, пока вновь прибывшие уберутся с дороги. Откроются ворота. Войдет группа паломников. Один из кисианских солдат отведет их к Лео, и тогда я смогу заняться своим делом.
Ворота со скрипом открылись. В расширяющейся щели появились фигуры. Не просто кучка паломников. Толпа. С флагами. И лошадьми. Моя рука потянулась к сабле, но ничто не предвещало беды, и я остановилась как вкопанная, щурясь сквозь дождь. Все вокруг меня тоже замерли и уставились на прибывших.
– Кисианцы? – спросил Локлан. – Это флаг герцога?
Другие произнесли имя Бахайна. И впрямь, выпрыгивающая из волн лошадь на флаге была похожа на эмблему герцога, однако все его солдаты прибыли вместе с ним, и уже давно.
– Не паломники? – сказала я.
– Непохоже, капитан.
– Хорошо.
Надвинув капюшон ненавистного плаща, я вышла под дождь.
Однако светлейший Бахайн меня опередил, и я остановилась на полпути к воротам, глядя, как он бежит по двору, а хвостом за ним – слуги и охрана. Там был и Матсимелар, единственный левантиец среди кисианцев.
Как только предводитель всадников спрыгнул с седла, светлейший Бахайн обнял его так, что хрустнули кости. Чопорный и гордый герцог отпустил вновь прибывшего так же быстро, как и заключил его в объятья, и отпрянул. Из-за ливня их слова не долетели до моих ушей. Во двор хлынули пешие солдаты, закрыв от меня тех двоих, которые, похоже, начали спорить. А если еще точнее, ссориться. Вновь прибывший склонил голову перед другой бурей.
Пока те двое кричали, наши кисианские союзники встретили новых солдат волной шепота. Вокруг меня распространялись новости, а я стояла в центре, как застрявшая в паутине муха. Что-то было не так. Тревога стучала в сердце так же громко, как гром над головой.
Я вытащила ноги из трясины грязи и пошла к маячившему впереди Матсимелару.
– Что здесь происходит? – спросила я, приблизившись, и повернула голову, чтобы услышать его ответ, а не только стук дождя по капюшону.
Он не посмотрел в мою сторону.
– Прибыл сын светлейшего Бахайна.
Теперь все встало на свои места: и объятья, и ссора.
– Похоже, отец не очень-то рад.
Матсимелар вздохнул.
– Чего ты хочешь, капитан?
– Хочу знать, почему кисианцы так встревожены. Это…
– …входит в твои обязанности, – закончил он за меня. – Так же, как допрашивать паломников, которые потом оказываются мертвы.
– О да, так и есть. Вообще-то, это в верхней части моего списка. Допрашивать людей, которые потом остаются живы, – пустая трата времени.
Седельный мальчишка фыркнул.
– Трудно следить за их разговором – светлейший Бахайн постоянно шепчет, но, кажется, его сын должен был захватить императрицу Мико и не сумел, а его светлость, похоже, считает, что это было намеренное предательство, чему не очень-то рад.
– Императрицу Мико? Значит, она явно не погибла в Мейляне. – Я оглядела топчущихся под дождем кисианских солдат. – Именно это их так расстроило?
Он пожал плечами.
– Похоже на то. Возможно, они уже знали, но, если так, мне неясно, отчего они так обеспокоены. В любом случае, вероятно, сейчас не самое подходящее время объявлять им о том, что мы тоже в курсе. Хотя солдаты очень скоро узнают то же, что знают Бахайны.
– Паршиво.
– Вряд ли это так уж важно. Большинство хранят верность герцогу, как мы верны своим гуртовщикам. – Мы переглянулись. – Ну то есть хранят верность герцогу, как мы хранили верность своим гуртовщикам.
Несколько секунд мы молча наблюдали за происходящим, а потом Матсимелар добавил:
– Хотя, даже если никто из этих вельмож и солдат не поддерживает императрицу, новость о том, что она по-прежнему готова сражаться за свою империю, не сулит нам ничего хорошего.
Я не могла не согласиться и задумалась, что скажет Гидеон. В последние несколько дней у нас появились новые дезертиры, а он так и не послал Клинков подавить мятеж на севере. Такая нерешительность была для него нехарактерна, а в довершение ко всему еще и это, совершенно некстати. А есть еще и Лео. Угроза, которую Гидеон даже не видит.
Я посмотрела на Матсимелара, чьи юные черты были омрачены недосыпом. Мне не хотелось больше спрашивать его ни о чем, я и без того уже жалела, что втянула его в это, и все же ни к кому другому обратиться не могла.
– Та женщина, Ливи.
– Что?
Его ответ был холодным, но я процедила еще несколько слов:
– У нее был экземпляр священной книги.
Молчание.
– Теперь из дома паломников постоянно кто-то шныряет туда-сюда, – продолжила я. – Иди. Просто поговори с ними. Попроси книгу. Укради, если понадобится.
– Украсть?!
– Тише, – прошипела я. – Матси, ты же знаешь, что я ее не убивала. Я не сжигала книги. Но оба раза, когда я задавала вопросы о вере, паломников убивали.
– Быть может, тебе не стоило бросать вызов нашим богам, расспрашивая о чужих.
Я усмехнулась.
– Да брось, если их поразили наши боги, они не стали бы делать это человеческими руками. Неужели тебе самому это не кажется странным?
Светлейший Бахайн закончил бранить своего сына и оглядел наблюдающую за этой сценой публику. Я отвернулась, скрыв лицо под капюшоном.
– Больше я ни о чем тебя не попрошу.
– Что ж, это было бы здорово. А то все вечно только и говорят: «Эй, Матси, что сказал тот солдат?», «Эй, Матси, можешь узнать, готова ли та девчонка меня оседлать?», «Эй, Матси, он что, назвал меня собакой?».
– То, что ты делаешь для гурта, ценнее, чем все, что делает любой из нас. Я поговорю с Гидеоном, чтобы позволил тебя заклеймить, а если он откажется, сама заклеймлю тебя как Яровена, для меня будет честью, если ты станешь нашим братом.
Несколько мгновений тянулась напряженная тишина, а потом он сказал:
– Но только если я украду для тебя книгу.
Мне следовало бы сказать «нет», но мне нужна была священная книга, слишком горячо было желание узнать, что от меня скрывает доминус Виллиус. Я не ответила, зная, что молчание достаточно красноречиво.
Когда Бахайн, его сын и их свита прошли мимо нас к конюшне, голоса стали громче. Темные глаза Матсимелара стрельнули на герцога и обратно на меня. Он сжал челюсти.
– Хорошо. Я это сделаю.
Несмотря на разницу в положении, я сжала кулаки вместе, приветствуя его.
– Спасибо.
Юноша только хмыкнул.

* * *

Когда я вошла в зал, Гидеон сидел рядом с каким-то незнакомым кисианцем, и, хотя я отправилась к нему прямо со двора, новости меня опередили.
– Ты пришла рассказать мне про императрицу Мико, капитан, – сказал он, увидев меня. – Уже не нужно.
В конце фразы он добавил что-то по-кисиански, и человек, который сидел на коленях у стола рядом с ним и держал в руке кисть, встал. Он почтительно поклонился сначала Гидеону, потом мне, и удалился.
– Кто это был?
– Местный писарь. Он помогает мне с кисианским, хотя, как видишь, писать очень трудно. Думаю, мне придется всю жизнь нанимать писарей. – Он показал на лист перед собой, с каракулями и кляксами, на его ладони тоже было чернильное пятно. – Ты хочешь сказать что-то еще, капитан?
Очень много чего, но что-то в его лице помешало мне начать разговор о Лео Виллиусе, и вместо этого я сказала:
– Ты решил, что делать с мятежом на севере? Клинки готовы служить тебе, как только понадобится.
– С этим ничего делать не надо.
– Ничего?.. То есть ты считаешь, что и мятежа нет?
Он скрестил руки на груди.
– Я вполне способен принимать решения и без твоего вмешательства.
– Да, но…
– Капитан Дишива, если у тебя нет ничего важного…
По коридору резво процокали сандалии. Когда отодвинулась дверь, я уже взяла себя в руки.
– Пришел светлейший Бахайн, ваше величество, – объявила Кехта эн’Охт, засовывая в щель голову. – Мне следует…
Бахайн уже маячил за ее спиной, его лицо больше напоминало холодную маску.
– Пригласи его, – сказал Гидеон, и, пока Кехта успела полностью открыть дверь, я скользнула к стене – мне не хотелось ни уходить, ни оказаться у него на пути.
Вошел светлейший Бахайн и поклонился императору. Это уже казалось добрым знаком, и обратился он к Гидеону почтительным тоном. По его позе и сдержанным жестам я мало что могла разгадать, но, наблюдая за Гидеоном, слегка напряглась. Кисианский герцог явно загнал его в угол. Из гордости император держался прямо, но на лице было затравленное выражение ощерившегося пса. Я понятия не имела, о чем они говорят, на какие уступки заставили пойти Гидеона, пока он не повернулся ко мне.
– Собери половину своих Клинков, капитан, – сказал он. – Через час поедем к ближайшему храму.
– К храму?
– Да, капитан. В храм Куросима. Именно там император Кин женился на императрице, и теперь я женюсь на своей. С нами поедет одинаковое число левантийских Клинков и конных кисианских солдат, и нужно поспешить.
В моей голове всплыл целый список возражений, но первым почему-то я произнесла такое:
– Если заставить носильщиков бежать с госпожой Сичи, они могут упасть замертво.
– Она тоже поедет верхом, – сказал он. – Бахайн уверяет, что она это умеет.
Я покосилась на герцога, не зная, подлинный ли триумф сверкает в его взгляде или это мое воображение.
– Вы уверены… что это мудрое решение, ваше величество?
– Да, – раздраженно огрызнулся он. – Собери Клинков. А другая половина пусть следит здесь за порядком. Если уедем скоро, то успеем вернуться к праздничным торжествам. Конечно, это не по-кисиански, но таковы наши обычаи, и мы будем их соблюдать. Нам всем нужно немного повеселиться.
Мне хотелось спросить, не оттого ли он так торопится жениться, что, как выяснилось, императрица Мико жива? И чьи интересы он защищает, свои или светлейшего Бахайна, а может, герцог опасается, что Гидеон передумает и вовсе не женится на его племяннице? Дело в этом? Неужели Гидеон тянул время в надежде найти императрицу Мико? В надежде жениться на ней? Пусть у светлейшего Бахайна есть войско, но женитьба на императрице – гораздо более убедительное заявление для всех кисианцев, что мы намерены остаться.
В присутствии светлейшего Бахайна я не могла озвучить эти вопросы, лишь поклонилась и поспешила прочь, а плащ хлопал как флаг за моей спиной.
После резкого стука в дверь я ураганом ворвалась в покои госпожи Сичи, прервав ее хихиканье. Нуру стояла перед высоким зеркалом, не в своих обычных доспехах, а в платье из светлого шелка, переливающегося на темной коже. Ее волосы тоже были изящно причесаны, а госпожа Сичи и две ее спутницы-кисианки суетились вокруг Нуру, расправляя складки и укладывая выбившиеся пряди.
Когда я вошла, они замерли. Госпожа Сичи холодно и вопросительно посмотрела на меня, а ее спутницы потупились. Нуру хотя бы хватило ума смутиться. Я поспешно подавила желание сорвать с нее всю эту одежду и заорать, что она левантийка, а не кисианка. Разве мы не пытаемся принять кисианские обычаи? Кисианскую пищу? Выучить кисианский язык? Я вновь спрятала страхи по поводу того, как сильно нам предстоит измениться, чтобы добиться своей цели.
– Через час мы едем в храм Куросима, – объявила я, обращаясь к Нуру. – Там Гидеон и госпожа Сичи поженятся. Подготовь все необходимое. Вы обе поедете верхом.
При моих словах глаза госпожи Сичи округлились, и я не в первый раз задумалась, насколько хорошо она на самом деле понимает наш язык. Сколько кисианцев тайком выучили его, просто чтобы шпионить за нами? Лео уж точно.
Нет, сейчас не время о нем беспокоиться. Лео Виллиусу придется подождать.

* * *

Было легко выбрать пятьдесят Клинков для сопровождения императора, потому что лишь половина лошадей была готова к путешествию. К счастью, среди них был Итагай.
Пятьдесят Клинков накинули поверх алых плащей дождевики, а остальные перешли под командование Кеки. Госпожа Сичи и две ее спутницы, тоже в плащах, ехали на кисианских лошадях, казавшихся такими мелкими рядом с Нуру э’Торин на левантийском жеребце. Она крепко стянула длинные волосы на затылке, надела доспехи и сабли и теперь выглядела как сильная, неистовая левантийка, которой и родилась.
Когда мы покинули Когахейру, с нами выехали еще пятьдесят кисианских солдат, герцог Бахайн, его сын и кучка других лордов, чьи имена я никогда не могла толком запомнить.
Во главе кавалькады бок о бок скакали Гидеон и светлейший Бахайн, а я следовала за ними, как верный сторожевой пес, каким и была. Несмотря на дождь, сменяющийся с проливного на морось и обратно, я воспрянула духом из-за того, что снова в седле. Итагай много дней провел взаперти в конюшне, его выпускали только на короткие пробежки, когда позволяла погода, а в остальное время он был предоставлен самому себе. Я была слишком поглощена новыми обязанностями и оставила его на попечение Локлана, но когда в ушах засвистел ветер, он унес с собой и чувство вины. Мы могли от многого отказаться ради нового дома, но никогда не откажемся от лошадей. Никогда. Лошади у нас в крови.
Мы скакали под дождем до вечера, переходя с галопа на шаг. От лошадей поднимался пар, но они почти не устали по сравнению с покрытыми пеной и поникшими кисианскими клячами.
– Капитан.
Я обернулась так резко, что прострелило шею.
– Что?
Ясс прискакал ближе, лицо под козырьком капюшона оставалось в тени. Ручейки воды, стекающие по промасленной ткани, напоминали тонкие трещины в камне.
– Ничего такого, капитан, просто хотел поговорить.
Вокруг нас болтовня смешивалась с вездесущим стуком копыт и дождя. На повороте петляющей дороги Ясс поравнялся со мной. Он и без седла был хорош собой, а верхом просто неотразим. В седле даже и не скажешь, что он на полголовы ниже большинства левантийцев.
– Так говори, – отозвалась я.
– Что ты думаешь об этой внезапной свадьбе?
Я покосилась на него.
– Я думала, ты просто хотел поболтать от скуки.
– Это тоже можно. Вообще-то, я тут подумал, что хорошо бы организовать площадку для игры в хойю. Многие Клинки будут рады поиграть, даже под дождем.
Я кивнула.
– Думаю, Гидеону выкрутили руки, – ответила я достаточно тихо, чтобы никто не подслушал. – Не уверена, что он хочет жениться на госпоже Сичи, хотя и твердит о важности этого союза.
– Считаешь, он предпочел бы жениться на императрице Мико?
И снова он удивил меня совпадением наших мыслей, я опять кивнула:
– Да. Он ничего не сказал, но…
Ясс подвел лошадь так близко, что наши колени соприкасались.
– Я слышал, после взятия Мейляна пропало двадцать пять Клинков Охт, а капитан Йисс совершенно не обеспокоена, словно никто из Охтов не дезертировал.
Я уставилась на него.
– Думаешь, они ищут императрицу?
Ясс пожал плечами.
– Когда я об этом узнал, то задумался, с каким заданием их послали, но мне ничего не приходило в голову. До сегодняшнего дня.
Это выглядело разумным. Даже светлейший Бахайн не мог отрицать, что женитьба на императрице Мико – лучший вариант для империи. А если он пытался… Быть может, Гидеон хотел заточить ее в безопасном месте и жениться, когда будет чуть меньше зависеть от герцога. Я недостаточно разбиралась в политике, чтобы понять, как это происходит, но поспешная женитьба Гидеона сразу после того, как императрица ускользнула из рук Бахайна, это не совпадение.
– Вот я и гадаю, на какие уступки ему придется пойти, женившись на племяннице Бахайна, – продолжил Ясс. – Я не знаю, как устроены кисианские семьи, но наверняка это даст Бахайну дополнительные рычаги влияния и уверенность, иначе почему он так напирал?
Разумные слова, но от его шепота мне стало не по себе.
– Зачем ты мне все это говоришь? – спросила я, бросив на него испытующий взгляд из-под капюшона.
– Потому что ты мой капитан и мне не все равно, что происходит с императором, но если ты передумала и не желаешь обременять себя моими необдуманными мнениями, я приберегу их для себя.
Я тянула с ответом, ожидая, что он вот-вот отступит, но нет.
– И честно говоря, – добавил он после долгого молчания, – в последние дни старые друзья наводят на меня скуку. Мне больше не интересно вспоминать удачную охоту и болтать о старых добрых временах. Мне хочется создать новые воспоминания. Здесь.
Я не могла не заметить его многозначительный взгляд, но промолчала. Порой он казался таким юным и неловким, а иной раз серьезным, и я поняла, что не могу в нем разобраться, не могу определить ни его возраст, ни намерения, ни характер – ничего, помимо предательского зова собственного тела, желания снова быть с ним.
К счастью, прежде чем мое молчание могло показаться грубостью, Гидеон перешел на галоп, и Итагай последовал за ним, лишив нас возможности продолжить разговор.

* * *

Там оказалось так много ступеней. Я думала, что храм стоит у дороги, и не ожидала, что придется карабкаться пешком на гору, но Куросима, видимо, был особенным местом. Мои Клинки недовольно ворчали, спешиваясь на окраине тихой деревушки. Жители настороженно рассматривали нас.
Дождливый день клонился к закату. Деревня Куросима стояла в укромной лощине в окружении густого леса, реки на востоке и горы на юге и выглядела как нетронутое, священное место. Несмотря на ворчание, Клинки понизили голоса, словно боялись потревожить мертвых.
Когда я спрыгнула с Итагая, ко мне подошла Нуру.
– Здесь две лестницы, – сказала она без предисловий. – Обе ведут к храму наверху, других путей нет. Его величество должен подниматься по одной лестнице, а госпожа Сичи – по другой. Пошли половину Клинков на каждую сторону, а пятерых или шестерых оставь здесь с лошадьми.
Выслушав ее короткие и компетентные приказы, я пригвоздила ее к месту взглядом. Нуру тоже посмотрела на меня и выдержала довольно долго, в ее юном лице было слишком много самоуверенности. Но она была всего лишь седельной девчонкой, до сих пор не заклеймена Клинком, и в конечном счете она отвернулась, пробормотала «капитан» и сжала кулаки в приветствии.
– Это приказы его величества.
Не дождавшись ответа, она надулась и ушла, снова вернувшись к образу той девушки, которую я уже привыкла видеть порхающей вокруг в кисианских нарядах.
– Как… занятно, – сказал Ясс, осаживая лошадь рядом.
Остаток пути он проскакал подле меня, хотя мы уже не могли разговаривать.
– Да, – согласилась я, осматриваясь.
На поляну подтянулись все остальные. В отличие от Нуру, Локлан не забыл о наших традициях и скакал позади, присматривая за лошадьми, находящимися на его попечении. Он даже откинул капюшон, чтобы тот ничего не загораживал.
– Останешься с лошадьми, – велела я, когда он приблизился. – Дальше мы пойдем пешком, так что выбери человек пять, чтобы остались с тобой. Полагаю, кисианцы поступят так же.
– Да, капитан.
– За их лошадьми тоже присмотри по возможности, – добавила я. – Не хочу застрять здесь на ночь из-за того, что лошадь госпожи Сичи сбежит.
– Да, капитан. С твоего разрешения я возьму Массаму и Яфеу. Они не способны долго идти пешком.
– И Сенет тоже, – вставил Ясс. – Ее беспокоят колени с тех самых пор, как мы выступили на юг.
Я кивнула.
– Узнай, может, еще кому-то будет тяжело подниматься по лестнице, и оставь их охранять лошадей. Остальных мы разделим. Я поведу половину по одной лестнице. – Ясс кивнул, и, прочитав на его лице решимость идти со мной, я добавила: – А ты поведешь другую половину по второй лестнице.
– Я?
– Да, почему бы и нет.
– Я не из гурта Яровен.
– Да, но ты Клинок императора, а значит, такого же ранга, как и все другие мои Клинки, Яровен ты или нет. Кека в Когахейре, Локлан будет внизу, и здесь нет Ладони, из которой я могу выбрать. Так что это будешь ты. Давай, забирай свою половину. Ты пойдешь с госпожой Сичи. А я с Гидеоном.
Не дав ему возможности возразить, я пошла к Клинкам, уже разделившимся на два отряда. У подножия лестницы стоял Гидеон и разговаривал с человеком в длинном светлом халате, но не таком, как носил Лео, а подпоясанном в кисианском стиле. На нем не было дождевика, и ткань промокла насквозь.
Госпожу Сичи в дождевике едва можно было выделить в толпе людей, стоящих у подножия другой лестницы. Ясс присоединился к ним с половиной Клинков и, несмотря на присутствие светлейшего Бахайна, не стушевался. Он зашагал прямо в центр группы, и, хотя для левантийца был низкорослым и коренастым, возвышался над герцогом, положив ладони на сабли.
Я выдавила улыбку и стала ждать Гидеона.
– Какой высоты лестница? – спросила подошедшая ко мне Тафа эн’Охт.
– Понятия не имею, но если кисианские священники могут подняться, то и мы сможем.
– Уж не сомневайся, капитан.
По правде говоря, я сомневалась, но собрала в кулак всю свою решительность, чтобы забраться на гору. Поначалу идти было просто, но вскоре я поняла, что теперь кисианские союзники имеют преимущество над нами. В их домах было полно лестниц, а империя раскинулась на неровной местности из холмов и долин, торчащих гор и плато. Они привыкли карабкаться наверх. А мы привыкли к плоским равнинам и спим на земле, вот теперь и мучились. Я не знала, на какую высоту заведет нас лестница, но вскоре пожалела, что родилась на свет – так ныли и горели бедра. С каждым шагом я все больше убеждалась, что умру, стоит только сделать следующий, но кисианцы шли дальше, и я заставляла себя поднимать ногу, следуя за подолом алого плаща Гидеона.
Казалось, до вершины мы добирались целую вечность, но когда ступени наконец-то перешли в благословенно плоскую тропу, солнце еще стояло высоко. Вероятно, подъем занял около часа, а то и меньше, хотя и казался вечной пыткой. Многие Клинки глотали ртами воздух и охали, потирая сведенные ноги, даже Гидеон замедлил шаг, но возглавляющий процессию кисианский священник и не запыхался. К счастью, хотя бы кисианские солдаты и пара лордов выглядели утомленными.
Я ожидала увидеть нечто грандиозное, но на вершине горы нас встретил храм, похожий на птичье гнездо из сплетенных металлических прутьев, увешанных бумажными фонарями. В дальнем конце находился алтарь, у которого уже дожидался еще один священник в светлом одеянии. Ясс стоял у противоположного входа с половиной Клинков, но госпожи Сичи видно не было.
– Она прихорашивается, – сказал Ясс, когда я подошла к нему. – С ней ее слуги и Нуру, но я отправил еще Ануке и Эси, поскольку она явно предпочитает левантиек.
Я кивнула, но смогла бы остановиться, только если бы мои ноги окаменели, а потому сделала круг по храму. Гидеон снял дождевик, открыв великолепную алую мантию, а когда светлейший Бахайн, его сын и другие вельможи последовали его примеру, все вокруг засияло ярким сверкающим шелком. Но все же когда появилась госпожа Сичи в бледно-розовом платье, вышитом переливающимися серебряными нитями, у меня перехватило дыхание. В истории не останется моего имени, но останется этот момент. Потому что здесь, в храме Куросима, первый император-левантиец взял в жены кисианку с благословения ее народа.
Госпожа Сичи опустилась на колени у алтаря напротив Гидеона, и оба произнесли нечто похожее на молитву. Священник тоже бормотал молитвы, наполняя храм мелодичными песнопениями. В присутствии стольких левантийцев его уверенность не дрогнула, даже когда он повязывал белый пояс на талию госпожи Сичи. Узел был более замысловатым, чем обычно носят кисианцы, но священник завязал его умелой рукой, глядя в небеса.
Когда наконец Гидеон поднялся от алтаря, кисианцы одобрительно поприветствовали его, как своего. Он женился на одной из них, скрепил клятвы верности, и все же с мрачным видом отозвал меня в сторонку, когда мы начали готовиться к спуску.
– Когда вернемся к лошадям, отправь кого-нибудь в Мейлян с посланием к Сетту, – сказал Гидеон.
– Кого-нибудь из моих Клинков?
– Да, это не может подождать до нашего возвращения в Когахейру. Церемония завершится только через семь дней, но… – Его ноздри раздулись, когда он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Мне нужен Сетт, и побыстрее. Боюсь, время на исходе.

* * *

– Семь дней? – Обнаженный Ясс лежал на моей циновке для сна. – Семь дней? Хочешь сказать, после того как мы забрались по этим проклятым лестницам, вернулись обратно и устроили для богов пир, ему придется ждать еще семь дней, прежде чем жениться?
– Видимо, так. Они выжидают семь дней, чтобы получить благословение богов, и лишь тогда ему позволят развязать узел и уложить ее в постель. Тогда они будут считаться женатыми.
Он покачал головой, царапнув подушку короткой щетиной на голове.
– До чего же странные эти кисианцы. – Ясс рассеянно похлопывал по моей голой руке, но его лицо стало серьезным. – Значит, у того, кто не хочет, чтобы они довели дело до конца, есть в запасе семь дней для убийства одного из них. Кто в карауле?
– Все Клинки до единого, которые не пошли с нами.
Когда Гидеон так поспешно затребовал своего брата, мне пришло в голову то же самое, и, как бы ни старалась, я не сумела избавиться от страха.
Ясс вздохнул.
– Семь дней будут долгими. Сегодняшний день включается?
– Не знаю. Спрошу утром у Нуру.
Он по-прежнему поглаживал мою руку, своим теплом облегчая ноющую боль во всем теле. После утомительного дня не то вино, не то его постоянное присутствие привели нас сюда, и я не собиралась больше никуда двигаться, как, похоже, и он. Он сидел рядом со мной во время пира, и после серии молчаливых взглядов мы оба поняли, чем все закончится, и он подтвердил свои намерения, спросив, на какой стадии своего цикла я сейчас нахожусь. «Вот как я понял, каким был ослом в тот первый раз с тобой, – сказал он тогда. – Я отбросил многолетнее уважение, даже не задумавшись. Гурт должен меня стыдиться».
Кто-то постучал в дверь, и пальцы Ясса замерли.
– Кто там? – спросила я, приняв позу стрелы, готовой вылететь из изгиба его руки.
– Матсимелар, – раздался спокойный голос переводчика, приглушенный дверью. – Я принес то, что ты просила.
Я аж подпрыгнула, соскочив с циновки, и тут же схватила одежду.
– Погоди немного, – сказала я, засовывая ноги в потрепанные штаны и трясущимися руками завязывая пояс.
Смутный силуэт по ту сторону двери раздраженно хмыкнул, а Ясс тихо прошептал:
– Мне спрятаться?
Я покачала головой, натянула рубаху и шагнула к двери, старая тростниковая циновка впилась в ступни тысячью острых иголок. Дверь легко скользнула в сторону, я выглянула, убедилась, что Матсимелар один, пригласила его внутрь и закрыла дверь.
Низко висящий фонарь высвечивал пустую комнату, и седельному мальчишке не на что было смотреть, кроме как на Ясса, который лежал, подперев голову локтем. Молодые люди кивками поприветствовали друг друга, и Матсимелар, встряхнув длинными прядями, выбившимися из хвоста, вытащил из-под рубахи книгу. Это был потрепанный томик, на котором держала руку Ливи, когда мы разговаривали, но седельный мальчишка не сразу отдал его мне.
– И что будешь с ней делать? – спросил он, открыв книгу в ладони. – Она на чилтейском, – добавил он и облизал палец, чтобы пролистать несколько страниц. – Даже я понимаю только половину. А то и меньше. Они предпочитали учить нас устному языку, а не письменному, да и то самым простым словам. А книга написана… так поэтично. Вот тут, например, что-то про дверь на берегу, и если войти в нее, то выйдешь в пустыне. Как будто кто-то записал свои сны, а теперь люди им поклоняются.
– Пока не знаю, – сказала я. – Но я что-нибудь придумаю. Найду способ.
Матсимелар вздохнул.
– Если не найдешь другого помощника, я тебе переведу. – Он снова облизал палец и перевернул другую страницу. – Если ты добьешься, чтобы меня заклеймили.
– Даю слово.
Он закрыл книгу и вручил ее мне.
– Спасибо, капитан. Я… боялся встретиться с богами, не принеся себя в жертву своему народу. Осторожней, – добавил он, вытирая пальцы о рубаху. – Книга липкая из-за трав, которые жгла та женщина.
Она и впрямь была липкая. И даже пахла как Ливи, как будто ее дух цеплялся за любимую книгу даже после смерти. Матсимелар поднес руку к носу и понюхал ее, а потом скривился.
– Фу. Пойду-ка я лучше, пока никто не начал гадать, куда это я подевался.
Повернувшись к двери, он закашлялся и постучал по груди кулаком. Ясс сел.
– Ты здоров, Матси? – спросил он, когда изо рта Матсимелара вырвался очередной влажный хрип.
Седельный мальчишка обернулся, вытаращив глаза. Он схватился за горло, но из уголков рта, который он открывал и закрывал как рыба, стекала пена.
– Проклятье!
Ясс подскочил, сбрасывая простыни, но Матсимелар уже упал на колени, изрыгая пену. Его полные страха глаза вылезали из орбит, он царапал шею, и по коже потекли струйки крови.
– Нет! Нет! Нет! – закричала я, отбросив книгу, чтобы встать на колени перед Матсимеларом. – Что же теперь делать?
– Засунь пальцы ему в глотку! Пусть все это из него выйдет!
Я сунула пальцы в разинутый рот, сквозь пену и слизь, но горло страшно распухло, и я не сумела вызвать рвоту.
– Не могу! В горле как будто что-то мешает!
Лицо седельного мальчишки побагровело, глаза закатились. По его подбородку текла пена, а Ясс прошел по комнате, расшвыривая вещи, как будто в поисках того, что способно помочь, но тоже наверняка понимал, что ничего уже не поделать. Прежде чем я заговорила, Матсимелар рухнул на тростниковую циновку как срубленное дерево. И застыл, широко открыв глаза. Теперь он уже смотрел на весы Моны.
Во внезапно наступившей тишине Ясс замер.
– Не прикасайся руками к лицу, – сказал он, не сводя взгляда с книги на полу. – Красношапочник на переплете.
Я молча уставилась на него – горе сжало мне горло.
– Ты ведь не трогала лицо? – сурово спросил Ясс.
– Я… Кажется, нет, – ответила я, когда снова смогла заговорить.
Он судорожно вздохнул и снова посмотрел на неподвижное тело Матсимелара.
– Это… это ведь не случайность, правда?
Я кивнула.
– Думаешь, кто-то хотел убить тебя, но вместо этого убил его?
Я кивнула.
– Это Лео. Уверена в этом, – прошептала я. – Я поговорила с паломником, и он умер. Я искала книгу, и все они сгорели. В этой штуковине, – я указала на лежащую на полу книгу, – есть нечто такое, что он пытается от меня скрыть. Не хочет, чтобы мы узнали.
Быть может, если бы не тело мертвого левантийца, Ясс усмехнулся бы и начал спорить, но сейчас не стал.
– Что будем делать?
– Спрячем где-нибудь книгу, пока я не соображу, как с ней поступить, – ответила я, держа липкие от пены руки подальше от лица. – Возможно, он знал, что Матсимелар несет книгу мне, но если она исчезнет, а мы вынесем Матси в коридор, не останется никаких доказательств, что он приходил сюда с книгой. Лео будет подозревать, но не узнает, куда она подевалась.
– Я ее заберу, – сказал Ясс. – Я знаю одно место, где ее можно спрятать. Это займет какое-то время, но к утру вернусь.
– Нет.
– Нет?
– Не возвращайся.
Ясс уставился на меня, открывая и закрывая рот, почти как Матсимелар перед смертью.
– В каком смысле «не возвращайся»?
– В смысле – останься там, с книгой. Спрячься. Я… Не знаю, как Лео обо всем узнаёт, но боюсь, здесь ты в опасности.
– А ты?
– Я тоже, но я капитан и даю тебе приказ.
Удивленный взгляд Ясса помрачнел.
– Дишива…
– У нас нет времени для споров. Возьми книгу и уходи. Пожалуйста, Ясс. Это приказ.
Он с вызовом уставился на меня, но потом поднял кулаки в чопорном приветствии.
– Слушаюсь, капитан.
Я поблагодарила его лишь мрачной улыбкой. Он улыбнулся в ответ, пока одевался, но тоже ничего не сказал, только забрал книгу, обернув ее рубашкой из моей седельной сумки.
– Помой руки, – сказал он, по пути к двери взглянув на Матсимелара. – И не вздумай умереть, капитан. Считай это приказом.
Он скрылся, не добавив больше ни слова. Оставшись в одиночестве, я протащила тело Матсимелара по коридору, стараясь отбросить страх при мысли о том, что он умер незаклейменным, стараясь не думать о его испуганном лице, вообще ни о чем не думать.

Глава 18
Рах 

Телега воняла. Я не хотел знать чем – уж слишком большим облегчением стало не идти больше пешком и двигаться быстрее. В отличие от левантийских равнин, Кисия изобиловала холмами, зубчатыми горами, кудрявыми деревьями, густыми рощами и бурными реками. Птиц и животных здесь было больше, чем я видел где-либо, но, шагая по бескрайнему ландшафту, я начал его ненавидеть. Сначала за то, что здесь произошло, а потом за дождь.
Когда-то дождь был желанной передышкой, и мы хватали ртом капли, но сейчас он стал проклятием. Он просачивался даже через крышу сегодняшней повозки, без сомнения, усиливая застрявший в носу дурной запах. Мокрая шуба Чичи и мое собственное немытое тело усугубляли положение.
Но мы хотя бы не шли.
Императрица Мико сидела, скрестив ноги, настолько далеко от меня, насколько было возможно, не попадая под дождь и не касаясь подозрительного содержимого повозки. Она молчала с тех пор, как мы покинули постоялый двор несколько дней назад, и мне не хотелось нарушать эту тишину. Я наконец-то познакомился с повседневной кисианской жизнью, и, хотя еда и питье были непривычными, сон на полу напомнил о доме. Напомнил, за что я сражался.
– Интересно, как бы тебе понравилось в степях, – сказал я Чичи, которая свернулась рядом со мной, не желая мокнуть вместе с хозяйкой. – Мне пришлось бы постричь тебя покороче, чтобы было не так жарко. Можно было бы тебя побрить, как настоящего левантийского Клинка. – Я провел рукой по отросшим волосам. – То есть как настоящего Клинка, у которого есть бритва.
Накануне я отпилил ножом несколько локонов, но, судя по промелькнувшей улыбке императрицы, выглядело это нелепо.
– Торины особо не держат собак, но гурт Охт использует их для охоты.
Императрица удивленно огляделась.
– Кажется, твоя хозяйка потрясена, – сказал я собаке. – Наверное, я сказал какую-то грубость. Интересно, что это было? Охота? Или Охт?
Мико прищурилась и снова уставилась на дождь.
– Точно Охт. Интересно, что это значит. Как бы там ни было, мне нравится, что можно сидеть и говорить «дерьмо, лошадиный хрен» и все такое, не получая никакой реакции, но Охт, – Мико зыркнула на меня через плечо, – оказался проблемой.
Гидеон бы рассмеялся. Проклятье, даже Тор бы рассмеялся. А Чичи только виляла хвостом.
– Будем считать это похвалой моему чувству юмора.
Императрица снова посмотрела на нас, но каково бы ни было ее мнение, я предпочитал болтать с собакой, лишь бы не думать.
Я каждый день боролся с собой ради нашего медленного продвижения. Идти в нужном темпе, делать все возможное и не свалиться замертво было трудно – стоило только задуматься, как я оказывался со своими людьми, представляя, что новые кисианские союзники расправляются с ними, как только они перестали быть полезными, так же, как мы расправились с чилтейцами. Я думал об Йитти, Хими и Истет, о Дишиве и Сетте, и о Гидеоне. Больше всего о гордом Гидеоне, предающем наши обычаи с верой в будущее, которое, возможно, никогда не настанет. В самые мрачные моменты я видел их всех мертвыми из-за того, что я не успел вовремя. В этих снах наяву я снова был тем одиноким, охваченным стыдом ребенком, сидящим поодаль от гурта, знающим, что он подвел свой народ, только теперь не было ни степей, ни Гидеона, и тяжесть его руки на моих плечах осталась лишь горьким воспоминанием.
Битву не выиграть, если сдохнуть по дороге на нее.
Нет, это не левантийская поговорка, поскольку битвы слишком часто приходили к нам сами. Эти слова родились из старой пословицы: «Если потратить все силы на погоню за добычей, их не останется на то, чтобы ее убить».
Вечер наступал быстро, и я надеялся, что мы не остановимся. Лучше дремать, привалившись к трясущемуся боку повозки и приближаясь к месту назначения, чем пытаться найти сухое место для сна.
К несчастью, возница не имел желания ехать ночью. Когда повозка остановилась, императрица тут же начала какой-то торг и вернулась через несколько минут с торжествующей улыбкой. Чичи вскочила ей навстречу, и, заговорив со мной, кажется, впервые за день, Мико указала на центр поляны, куда возница бросил свернутую палатку.
– Костер, – сказала она по-левантийски, и, хотя слова были излишни, мне всегда было приятно слышать, как она говорит на моем языке, и это единственное слово свидетельствовало о моей ценности.
Я повторил его на кисианском, прежде чем перейти к привычным действиям. Найти сухое место. Собрать дрова. Раздобыть еду и воду. После проверить Чичи, улечься на жесткую землю и впасть в полусон, дрожа от холода под звездным небом. Когда мы попали в Чилтей, было тепло, но чем дальше мы уходили на юг и чем ближе подкрадывалась зима, тем больше я скучал по засушливой жаре степей.
В этот раз императрица купила еду в городе, и мы ели, прижимаясь поближе к огню, укрытые от ветра скошенным тентом, который возница поставил над костром. Перед сном Мико осмотрела мою рану и то ли кивнула, то ли поморщилась. Чичи улеглась рядом с ней, прижавшись к ее спине, а возница вскоре захрапел.
Несмотря на боль во всем теле от усталости, я не мог уснуть. На родине мы не путешествуем зимой, это время воздаяния богам и земле, для поминовения мертвых. Под вой холодного ветра я должен был вырезать камень для каждого из потерянных Клинков. Эска. Орун. Кишава. Гам. Фессель. Хаматет. Амун. Азим. Убайд. Хехет. Маат. Рен. Дхамара. Джута. Клинки разжаловали меня из капитанов, но я все равно был с ними связан, и каждый мой промах только сильнее приковывал меня к ответственности, от которой на этот раз я не мог убежать.
Имена павших кружили у меня в голове, пока я не погрузился в тревожную дремоту, боясь, что забыл кого-нибудь, ведь их было так много.
Через несколько часов меня разбудил грохот тележных колес. Они приближались, свет фонарей пробивался сквозь морось.
– Императрица.
Я перекатился поближе и обнаружил, что она уже приподнялась на локте и затаила дыхание. Возможно, почувствовав тревогу хозяйки, Чичи тоже подняла голову, и приближающийся свет отразился от ее слезящихся глаз.
Императрица вдруг вскочила и ринулась к дороге, размахивая руками. Она окликнула возницу, и свет фонаря осветил ее растрепанный силуэт.
Пара лошадей замедлила ход. Я тяжело встал, пытаясь уловить тон разговора. Поначалу возница отвечал неохотно, хриплыми короткими предложениями, но она преодолела его сопротивление длинными поэтическими фразами, свет фонаря падал так, будто она была актрисой в театре теней. Однажды я ставил такой спектакль с Эской, и мы оказались в безмолвном мире между костром и полотняным экраном, где не было ничего, кроме темноты над головой и тихого шепота зрителей.
Эска. Орун. Кишава. Гам. Фессель. Хаматет. Амун. Азим. Убайд. Хехет. Маат. Рен. Дхамара. Джута. Другая жизнь, в которую мне никогда не вернуться душой, даже если смогу телом.
– Рах!
Зов императрицы выдернул меня из сонного сумбура мыслей, и под аккомпанемент резкого голоса возницы я торопливо собрал наши жалкие пожитки. Когда я сунул последнее одеяло в мешок, возница крикнул, и колеса загрохотали по камням. Телега поехала.
– Рах! – снова крикнула императрица из повозки, и, ненавидя все, во что превратилась моя жизнь, я поплелся за ней.
Чичи вскочила и побежала к хозяйке, а я, пока повозка медленно набирала скорость, бросил Мико сначала один мешок, потом второй. Она поймала их и наклонилась вперед, призывая меня прыгать. Из последних сил я вскочил на заднюю перекладину, но смог ухватиться лишь за пустую темноту. Я бы упал обратно, если бы она не подхватила меня, отчего мы оба свалились на мешки и перепуганную Чичи. Собака взвизгнула, а императрица рассмеялась и разразилась тирадой на кисианском. Сквозь влажную, липкую ткань платья я чувствовал тепло ее тела и вспоминал тот вечер в горячей купальне. Того, как она смотрела на меня, а еще больше – как нарочито не смотрела, хватило, чтобы моя кожа начала гореть.
Теперь мы вместе упали, и только когда ее болтовня стихла, она, как и я, поняла, что ни один из нас не двигается. Мое сердце колотилось. Я мог бы поцеловать ее в темноте, сказать, как восхищаюсь ее смелостью, ее гордостью и достоинством, но не мог позволить себе отвлечься от цели. Я отпрянул, и она выбралась из-под меня и села.
Императрица Мико молча потрепала Чичи по голове и села на заднюю перекладину, свесив ноги на дорогу. Отблески лунного света освещали ее темные волосы, и пока она смотрела в ночь, я смотрел на нее, к беспорядку в голове добавлялись все новые мысли, и сон не шел.

* * *

Мейлян показался на следующее утро. Просто пятно, и мы могли бы не заметить его, если бы повозка резко не остановилась и я едва не вывалился на дорогу. Императрица, держась за заднюю часть тента, укрывавшего от дождя, выглянула наружу. Ветер трепал ее платье, подчеркивая фигуру, и я, твердо решив не думать о тепле ее обнаженного тела, лежащего рядом, пробрался на другую сторону, чтобы посмотреть на дорогу впереди.
Вид города наполнил меня трепетом. Мейлян на горизонте означал, что после всех этих дней пути, сначала пешком, а затем на череде повозок, когда я мог только смотреть на дождь и волноваться, я почти добрался до места. За Мейляном ждала Когахейра.
Императрица Мико обменялась парой слов с возницей, а затем, указывая на город, удрученно повернулась ко мне. Я снова оглядел далекое пятно на равнине. С нашей точки обзора казалось, будто река, вдоль которой мы ехали, течет прямо за него, но расстояние, которое еще предстояло преодолеть, не могло так огорчить императрицу. Затем я увидел на юге еще одно пятно, над которым развевались на ветру крошечные знамена.
Приближающаяся армия.
Кисианцы намерены забрать свой город обратно? Это казалось единственно возможным объяснением и на первый взгляд не представляло особого интереса, но вскоре породило десяток страшных мыслей. То, что атака на город помешает императрице Мико добраться до своего министра, было первой и наименее тревожной из них. Затем я в ужасе вспомнил, что Сетт и все мои Клинки все еще в городе, символически изображают его защиту. Будут ли они сражаться? Потребует ли этого от них Гидеон? Ждет ли он этого? Или это вообще армия победителей, расположившаяся лагерем за стенами, и я опоздал?
Я не мог высказать свои опасения. Языковой барьер, который мы медленно преодолевали, вернулся и стал еще более непреодолимым. Наша дружба, зародившаяся в кисианской глуши, здесь ничего не значила. Я по-прежнему левантиец, связанный клятвой со своим народом.
Императрица Мико спрыгнула с повозки и пошла к вознице. Чичи вскочила и тревожно забила хвостом. Я присел рядом с собакой и запустил руки в ее шерсть, чтобы успокоить не только ее, но и себя.
– Я беспокоюсь, – сказал я, радуясь возможности поговорить с кем-то, кто не станет судить или расспрашивать. – Похоже, мы с твоей хозяйкой скоро разойдемся во мнениях и даже не сможем объяснить почему. По правде говоря, мне вообще не стоило садиться в ту лодку.
Я думал об этом сотню раз. Но я все же сел, и одним богам ведомо, что случилось бы с императрицей без меня. Она сильная и способная и, возможно, смогла бы справиться, но от воспоминаний о ней, неподвижно лежащей в пещере, у меня от страха свело живот, и я возненавидел себя за желание не идти с ней. Она заслуживала лучшего. Лучшего, чем я.
Чичи лизнула меня в лицо.
– Если бы ты знала, что я сказал, то не стала бы этого делать.
Моя рука, поглаживающая Чичи, замерла, когда возница повысил голос. Его тон был вполне ясен, он, сам того не зная, не соглашался со своей императрицей.
Через пару минут вернулась раскрасневшаяся, торжествующая Мико. Она начала говорить, но остановилась, встретившись со мной взглядом. В отличие от вечера в купальне, она не отвернулась, не залилась краской, а только вздернула подбородок, и я задался вопросом, приходили ли ей в голову те же мысли, что и мне. Такую императрицу Мико я еще не видел.
Предупреждающий окрик возницы погасил вызов в ее взгляде, и она без слов забралась в повозку. Колеса загрохотали по камням, и повозка снова понеслась к Мейляну. Каковы бы ни были планы Мико, мы, по крайней мере, двигались в нужном направлении.
Несмотря на лежавшую между нами Чичи, напряжение не уходило, и я не мог даже взглянуть на императрицу. Вместо этого я смотрел на прибитые дождем полевые цветы на обочине дороги. С рассветом дождь прекратился, но потертые камни еще блестели, а мириады крошечных луж делали дорогу похожей на скорлупу миндаля.
– Мне скоро придется уйти, – сказал я. – Прости.
Она не ответила. Телега продолжала мерно раскачиваться.
Проходили часы, я блуждал в собственных мыслях. То и дело я выглядывал наружу и злился, что мы как будто совсем не приближаемся к городу, но в середине дня повозка снова начала замедлять ход. Очевидной причины для этого не было, и, страдая оттого же нетерпения, что и я, императрица высунулась наружу. Я схватил ее за руку. Она резко обернулась ко мне и нахмурилась, но в глазах тут же появилось понимание. Стихающий грохот колес по камню перекрывал стук копыт.
Положив руку на рукоять кинжала, Мико присела, что-то сердито шипя сквозь зубы. Другой рукой она взялась за ошейник Чичи и очень осторожно выглянула из-за угла повозки. Ветер растрепал ее волосы, и прядь прилипла к влажному лбу, когда Мико повернулась ко мне с округлившимися от страха глазами. Кровь застыла у меня в жилах. Стук копыт стал громче, но императрица продолжала смотреть на меня, скованная нерешительностью.
– Левантийцы? – тихо спросил я.
Она покачала головой.
– Кисианцы.
Я не знал, радоваться или огорчаться. С левантийцами я хотя бы мог поговорить. С кисианцами было сложнее, и после событий в Сяне они скорее окажутся врагами, чем друзьями.
Телега резко остановилась, заставив Мико действовать. Схватив ошейник Чичи, императрица отползла вглубь повозки, таща собаку за собой. Отчаянным жестом она велела мне последовать ее примеру, и я скрючился рядом с ней, перевалившись через мешки, издавшие под моим весом сухой скрежет. Их странный затхлый запах перебивал даже вонь мокрой собачьей шерсти.
Стук копыт замедлился, и послышались голоса. Императрица Мико напряглась всем телом и прижалась ухом к тенту. Ее рот был приоткрыт, взгляд остекленел. Чичи ерзала, пытаясь устроиться поудобнее, и императрица так крепко схватила ошейник, что Чичи выпучила глаза, скребя лапами по полу.
Возница переговаривался с вновь прибывшими. Судя по стуку копыт и лязгу уздечек, всадников было по меньшей мере четверо. О чем бы они ни говорили, возница отвечал смиренно. Заискивающе. Прозвучало имя императрицы Мико, и она предупреждающе сжала мою руку.
Снаружи кто-то спешился, со стуком приземлившись на дорогу. К нам приближались шаги. Я нащупал рукоять сабли, но, прежде чем успел вытащить ее, императрица сунула мне в руку ошейник Чичи. Наши пальцы встретились, и она посмотрела на меня.
– Сиди тут, – сказала она, показывая на мешок рядом с Чичи. – Прощай, Рах.
Прежде чем я смог найти слова или хотя бы собраться с мыслями, она отпустила ошейник и скользнула к выходу. Я открыл рот, чтобы прошептать предупреждение, но она обернулась – не более чем темный силуэт против яркого света снаружи – и подняла руку, останавливая меня. Ни слова, только жест и кривая улыбка. С развевающейся на ветру юбкой она встала у задней перекладины, объявляя о своем присутствии.
Раздались удивленные крики, и Мико ответила – жестко, холодно, по-императорски. Настоящая императрица, какой я ее еще не видел. И пока она встречала своих врагов, я притаился в темноте и ждал.
Мико отошла от повозки, но скоро ее голос зазвучал громче в споре, происходившем неподалеку. Ответ походил на голос человека, позабавленного разбушевавшимся в истерике ребенком. Я развязал веревку на одном мешке, и просунул ее под ошейник Чичи.
– Прости, – прошептал я, привязывая собаку к перекладине телеги. – Нельзя, чтобы тебя кто-нибудь увидел.
Я погладил ее, крепче завязывая узел. Затем, подняв руку, как это сделала императрица, перебрался через мешки к свету. Присев у края повозки, я осторожно выглянул наружу – посмотреть, что происходит.
Я увидел десяток солдат, половина конные, остальные пешие, двое держат императрицу за руки, как пленницу, а она кричит на их командира. Я прижался к боку повозки и слушал, как они движутся. Ничего не понимая в кисианской политике, я мог только догадываться, кто они и что им нужно. Я сжал кулаки, ненавидя себя за нерешительность. Их слишком много, чтобы сражаться. Даже если бы я не был вымотан и имел обе сабли, даже если бы со мной был Дзиньзо, их все равно слишком много. И все же зов правильного, доброго и благородного пел во мне, и я должен был что-то сделать. Должен был попытаться.
«Вот из-за таких мыслей ты и погибнешь ни за что, – проворчал бы Эска. – Как это на тебя похоже».
Возмущенный голос возницы прервал мои мысли, но приказ был отдан, и к телеге приближались шаги. Похоже, скоро у меня не останется выбора. Я сжимал рукоять сабли и смотрел на светлый проем, ожидая появления человека.
Кто-то закричал. Охнул. Зашаркали шаги. Я не сводил глаз с задней части телеги, но сердце бешено колотилось, когда шаги пронеслись мимо. Возница закричал. Чичи заскулила. Я оглянулся, и в этот момент раздался резкий шлепок по лошадиному крупу, повозка дернулась. Не удержавшись, я заскользил к проему, пытаясь ухватиться за что-нибудь. И хотя мои пальцы зацепились за металлический прут, я ударился о заднюю часть телеги, деревянный бортик сломался, и мешки посыпались на дорогу под крики и грохот колес. Несмотря на вопли и потерянный груз, повозка рванула вперед. Чичи снова заскулила, но это не имело значения – силуэты кисианских солдат позади нас уменьшались. Они боролись с императрицей, и я понял, что она, должно быть, вырвалась, чтобы напугать лошадей и спасти меня или Чичи.
Я смотрел, как на Мико надели цепи и повели к другой повозке, ожидавшей в отдалении. Командир кисианцев указывал туда и сюда, отдавая приказы, и постепенно уменьшался, став сначала размером с ребенка, а потом с муравья.
Я полз к Чичи по скачущим мешкам, когда наконец возница взял лошадей под контроль и повозка начала замедлять ход. Я взглянул на дорогу, и фырканье рвущихся вперед лошадей уже не звучало так утешительно, как секунду назад.
– Проклятье, – сказал я, не сводя глаз с трех кисианских всадников, быстро нагонявших нас.
У меня не было ни лука, ни метательного копья, только пухлые мешки, но если получится свалить одного на подходе, то, возможно, удастся победить оставшихся двоих в бою.
Добравшись до Чичи, я открыл развязанный мешок и высыпал на колени фрукты с красной кожурой. Они были размером с ладонь, примерно одного веса. Чичи лизнула меня в щеку, стараясь успокоиться, а я выбрал два самых больших фрукта и полез обратно в заднюю часть телеги.
Вознице удалось пустить лошадей шагом, но солдаты приближались. Я взвесил в руке один плод. С такого расстояния Гидеон за пару секунд вогнал бы метательные копья солдатам в глотки, но я не обладал его умениями и с бьющимся сердцем облизал губы.
Шагах в десяти кисианцы сбавили ход и начали расходиться веером, чтобы перехватить повозку. Я бросил первый фрукт в ближайшего всадника и, не сомневаясь, что промахнулся, тут же бросил второй. Один ударил солдата в грудь, заставив дернуться, и второй прилетел точно в голову. Фрукты были достаточно твердые, чтобы он пошатнулся и вывалился из седла.
Его товарищ закричал. Повозка резко остановилась. И снова я схватился за рукоять сабли и громко выдохнул, ожидая, когда они придут за мной. Позади меня возница что-то крикнул, и солдаты ответили. Кто-то спрыгнул на дорогу, начали приближаться осторожные шаги. В светлом проеме показался силуэт, и я прыгнул вперед, метясь ногами ему в голову.
Я терпеть не мог жесткие кисианские сандалии, но они врезались в лицо кисианца с приятным треском. Он с полузадушенным вскриком отшатнулся, а я приземлился на дорогу и вырвал саблю из ножен. Первым же ударом я рассек правую руку врага. Он с шипением выронил клинок, и я врезался в него плечом, сбив с ног.
Сзади раздался топот, и я крутанулся, рассекая лицо первого солдата, но тут же получил колющий удар в корпус. Я успел уклониться, и он лишь задел ткань халата, а кисианец упал, его клинок застучал по камням. Не успев даже подумать, стоило ли это делать, я перерезал ему горло, и на дорогу полилась кровь. Второй солдат ударился головой и был либо мертв, либо лишился сознания. Вряд ли это имело значение во внезапно воцарившейся тишине, которую нарушало лишь мое неровное дыхание.
Сзади послышались шаги, и я развернулся с саблей наготове и обнаружил возницу с поднятыми руками. Он дрожал, его взгляд все время возвращался к человеку, истекающему кровью на дороге.
Я опустил саблю.
– Убирайся отсюда, – сказал я. – Нет, погоди, мне нужно забрать собаку.
Я указал на заднюю часть повозки и поднял окровавленные руки в знак того, что не трону его, затем забрался внутрь и освободил Чичи. Я мог бы просто взять лошадь и поскакать прямиком в Когахейру, не думая ни о чем, кроме собственных целей, но императрица сделала все возможное, чтобы спасти меня, и я не мог ее бросить. Во дворце Мейляна находился человек, надевший ее доспехи и сидевший на троне вместо нее, когда пришли враги, человек, непоколебимый в своей верности. Мне оставалось только верить, что он еще там. И что с Гидеоном ничего не случится еще несколько часов.

Глава 19
Дишива 

Я ходила от одной стены до другой – пять шагов по тростниковой циновке, которая похрустывала, когда я разворачивалась. Раз, два, три, четыре, пять – и поворот с таким звуком, словно я раздавила жука подошвой сапога. Раз, два, три, четыре, пять и обратно, глядя в стены, как будто на них высечены все мои мысли и тревоги.
Три дня. Три дня из семи, необходимых для брачной церемонии императора, и за это время я могла похвастаться только тем, что Гидеон и его пока еще не жена живы. Матсимелар был мертв. Появились новые дезертиры. И куда бы я ни шла, Лео всегда меня опережал. Он посетил госпожу Сичи. Прошелся по конюшне. Куда бы я ни отправилась, чтобы увидеться с Гидеоном, он уже был там. Вообще-то, стоило мне просто выйти из комнаты, и я всегда на него натыкалась, а потому старалась выходить как можно реже – я не в состоянии была выносить его мягкую улыбку, его едва заметный кивок и благословения.
Пять шагов и разворот. Пять шагов и разворот. Я шла быстро или медленно, но шагов всегда было пять. Не больше. Не меньше. Этот квадрат пять на пять стал моим миром, полным беспокойных воспоминаний и самоуничижения.
И страха.
Убийца Матсимелара в любой момент мог заняться мной. И никто его не остановит.
За дверью кто-то откашлялся.
– Ди?
Я напряглась, но это оказалась всего лишь Лашак. Я пригласила ее войти, и она раздвинула дверь, приподняв один уголок губ в извиняющейся улыбке.
– Что ж, привет, незнакомка, – сказала она, прислонившись к косяку. – Я-то думала, что не вижу тебя из-за этого сладкого молодого жеребчика, на которого ты положила глаз, но вижу, ты постоянно одна. Как там его зовут?
Я уже собиралась произнести его имя, но при взгляде на Лашак запнулась. Всем своим видом она излучала дружелюбие и беспокойство, но меня переполняло чувство, что ей нельзя доверять, никому нельзя доверять.
– Ясс, – сказала я, пересилив свой страх. – Но он уехал.
– Дезертировал?
– Наверное. Не знаю.
Лашак вошла в комнату и задвинула дверь за собой.
– Ты хорошо себя чувствуешь, Дишива? Выглядишь неважно.
Когда я ела, то осматривала каждый крохотный кусочек, нюхала его и мяла пальцами, просто на всякий случай, но была уверена, что чуяла этот кошмарный, липкий запах везде, даже на собственных пальцах.
– Я здорова.
Я прошлась в другую сторону, отсчитывая шаги в слабом свете. Сегодня дождь был с перерывами, время от времени темно-синие грозовые тучи разражались моросью.
Раз, два, три, четыре, пять и обратно. Лашак просто наблюдала за мной от двери. Раз, два, три… У ворот зазвенел гонг, и я остановилась. Сигнала тревоги не последовало, и из окна я увидела, как ближайшие солдаты побежали открывать ворота. Несомненно, пришли новые паломники, их число увеличивалось день ото дня, дошло до того, что многие дома пришлось отдать им, а большинство левантийцев разбили лагерь на раскисшей земле.
Когда ворота распахнулись, со ступеней особняка заспешил человек. Фигура в белом, чьи светлые волосы тут же подхватил ветер. Лео. Но пошел он не встречать новоприбывших, а пересек двор в сторону резиденции лорда Ниши. На полпути он остановился и развернулся, подняв руку, чтобы заслонить глаза от солнца, когда посмотрел на меня.
– Проклятье! – прошипела я и присела, сползла по стене под подоконник, мое сердце бешено колотилось.
Откуда он узнал, что я наблюдаю?
– Да в чем дело, Ди? – Лашак подошла ближе и высунулась из окна. – Доминус Виллиус? Это из-за него ты так разволновалась?
– А тебя он что, не волнует? Он же труп, Лаш, покойник. Мы убили его, точно убили, он был мертв, а теперь снова ходит как ни в чем не бывало. Почему никого это не беспокоит?
Она передернула плечами.
– Он уже не в первый раз такое вытворяет. Помнишь разговоры о том, как он держал собственную голову в коробке, когда путешествовал с чилтейцами? Я бы не поверила, но Тор и Ошар сказали, что это правда, а Рах видел собственными глазами. В мире полно странного, может, бог и правда его оживляет, да кто я такая, чтобы считать это неправильным?
Раздался тихий стук в дверь, и, в уверенности, что там каким-то образом окажется он, я прикусила язык и в панике отползла. Как будто в комнате пять на пять можно было где-то спрятаться.
– Да все в порядке, Ди.
Лашак пошла открывать.
На пороге стоял Ясс, тяжело дыша. Бросив взгляд на Лашак, он скользнул мимо нее и поспешно закрыл дверь.
– Ты вроде говорила, что он уехал, – сказала Лашак.
– Он должен был. Что ты здесь делаешь?
– Меня здесь нет, – ответил он. – Я попросил Локлана сказать, что я заболел, а ты знаешь, как плохо он умеет врать. Теперь, видимо, все решили, что я тоже отравился красношапочником.
– Ничего хорошего.
Ясс пожал плечами.
– Уж лучше, чем считаться дезертиром, который не может вернуться.
– Нет. Лучше бы ты не возвращался. А что ты сделал с… – Я посмотрела на Лашак. – Просто скажи, что она в надежном месте.
– Что в надежном месте? – спросила Лашак.
Ясс проигнорировал вопрос.
– Она в надежном месте. Проклятье, как же кошмарно ты выглядишь!
Я посмотрела на него с пола.
– А ты ожидал чего-то другого? Меня пытались убить, а ты входишь как ни в чем не бывало. Убирайся!
– Убить тебя? Ди, ты скажешь в конце концов, что происходит?!
– Мы можем ей доверять? – спросил Ясс, указывая на капитана Клинков Намалаку.
– Мы? Ты что, мальчишка, намекаешь, что мне нельзя дове…
Прижав палец к губам, я велела обоим заткнуться.
– Замолчите, кто-нибудь услышит. Да, мы можем доверять Лашак, потому что я скорее умру, чем буду жить в мире, где не могу ей доверять. Так что можешь уйти отсюда, зная, что я жива и здорова и она со мной.
– Не гони лошадей, капитан, никто не удивится, увидев меня поблизости, – сказал Ясс. – Мне нет смысла отсиживаться в пещере и дожидаться, пока что-то произойдет. У меня есть идея, как перевести… книгу.
– У тебя есть… что?! И как? Погоди, в пещере?
– Книгу? – сказала Лашак. – Какую книгу? Кто-то из вас должен уже объяснить, или я заору.
Я подняла взгляд на Лашак.
– Обещаю, я все тебе объясню. Может, ты пока прогуляешься, а мы разберемся с этим, и я позову тебя, как только смогу.
Она покосилась на меня долгим взглядом, но кивнула.
– Береги Ди, юнец, а не то… – сказала она Яссу и вышла.
После ее ухода несколько мгновений висела тишина, но Ясс должен был объяснить причину своего возвращения и сказал:
– Я вызвался быть твоим Клинком не потому, что хотел защитить Гидеона. И не из-за тебя, хотя после той ночи в…
В дверь снова постучали.
– Тьфу ты, – прошипела я. – Он знает, что ты здесь. Спрячься!
– Где? – одними губами произнес Ясс, а его взгляд заметался между скомканной постелью, моими седельными сумками и рваной циновкой.
Стук повторился.
– Капитан Дишива?
Это не был голос Лео, но мы с Яссом замерли как статуи.
– Это ты, Тафа? – откликнулась я.
– Да, капитан. Император Гидеон желает тебя видеть.
Я выдохнула.
– Хорошо, иду, – сказала я и ткнула пальцем в Ясса. – А ты останешься здесь. Запри за мной дверь и никуда не уходи.
– Запереть? – прошептал он вдогонку, пока я поднимала с пола алый плащ. – Так ведь она наполовину из бумаги.
– И что? Если кто-нибудь попытается ее порвать, просто заколи его.
– Все нормально, капитан? – донесся из коридора обеспокоенный голос Тафы эн’Охт. – Его величество приказал привести тебя как можно скорее.
Я сердито покосилась на Ясса.
– Все хорошо. Я готова, – сказала я и повернула к двери, напоследок еще раз одними губами произнеся «запри», а Ясс тем временем спрятался в углу.
Не дожидаясь ответа, я раздвинула дверь, вышла в коридор и закрыла ее за собой. Тафа оглядела меня с головы до пят и, увидев то же, что Ясс и Лашак, поморщилась.
– Выглядишь паршиво, капитан.
Ее взгляд задержался на царапинах, покрывающих мои руки – я отскребала их об тростниковые циновки, сдирая кожу.
– Просто устала, – огрызнулась я. – Не стоит заставлять его величество ждать, сплетничая в коридоре.
– Конечно, капитан, – согласилась она и больше ничего не добавила.
Я вошла в покои императора, и оказалось, что он там не один, но хотя бы без Лео. С ним был Сетт, и они тихо переговаривались, их не отвлекла даже щелкнувшая дверь. Не замечая моего присутствия, Гидеон продолжал говорить, его голос напоминал раскаты далекого грома. Сетт склонил лоб к плечу Гидеона в позе ребенка, который получает нагоняй.
– …полагаюсь на тебя, потому что доверяю только тебе, – произнес Гидеон, прижимая к себе брата. – Это было… важно для меня, ты и сам знаешь. Он был для меня важен. – Он запнулся и отвернулся на мгновение, а потом добавил: – А Мансин?
– Оказался слишком упрямым, чтобы прислушаться, – ответил Сетт, поднимая голову от плеча Гидеона, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я мог бы предложить ему что угодно, и он все равно бы отказался. Я же сказал, что женитьба на принцессе Мико – единственный путь для тебя…
– Этой возможности меня лишили. Ты сам лишил ее меня, когда позволил Раху разгуливать вокруг, изображая спасителя. – Гидеон похлопал Сетта по плечу, не сводя с него взгляда. Сетт поморщился. Они довольно долго стояли так, прежде чем Гидеон резко развернулся и улыбнулся мне сверкающей и неестественной улыбкой, как будто нарисованной на фарфоровом лице куклы. – Дишива – вот кто настоящий Клинок.
Я не знала, что он теперь предпочитает, поклон или традиционное приветствие, но он назвал меня Клинком, а не гвардейцем, и потому я сложила кулаки вместе в знак уважения и произнесла слова, все еще для меня чуждые:
– Ваше величество.
Оставив Сетта у окна, он шагнул ко мне, ничего не сказав про перемены, произошедшие с моей внешностью за три дня тревог.
– У меня есть для тебя поручение. Вообще-то, даже два. Похоже, кисианцы с южного берега реки решили идти на Мейлян и отбить город.
Сетт вздернул голову.
– Что-что? Откуда ты знаешь?
– Неважно, откуда я знаю, хотя это ты должен был мне сообщить, ведь ты все это время просидел в столице, ничего не делая.
Сетт открыл рот, но тут же снова закрыл. Слабый солнечный свет, заливающий половину его лица, не сделал его выражение менее суровым.
– Мейлян мы не удержим, – продолжил Гидеон. – А даже если и удержали бы, в этом нет смысла. Пока что река служит границей, и мы просто зря потеряем время, защищая что-либо на южном берегу. Мы построим новую столицу и сожжем старую.
После секунды напряженной тишины я переспросила:
– Сожжем?
– Да. Другого выхода нет. Удержать город мы не сможем, но если отдадим его, они объявят о грандиозной победе над левантийцами. Если ты уедешь завтра, времени хватит, чтобы эвакуировать людей, спасти их от трусливого кисианского принца, который предпочтет спалить собственный город, лишь бы не встречаться с левантийцами на поле боя.
Я не сразу поняла, к чему он клонит.
– Погоди-ка, мы сделаем вид, что это кисианцы сожгли собственный город, а мы войдем туда для спасения людей?
– Никакого притворства. С тобой пойдут два кисианских батальона. Они и устроят поджоги, будут действовать методично, начиная с дальних кварталов, чтобы людям хватило времени уйти. На поясах солдат будут эмблемы Ц’ая, а сжигая город, они будут говорить, что делают это во имя мальчишки-императора, в то время как левантийцы и кисианцы с эмблемами Бахайна будут помогать жителям от имени нового императора.
Я достаточно давно была капитаном левантийцев, чтобы восхититься его прагматизмом, достаточно долго боролась с темпачи, чтобы возненавидеть города вместе с их жителями, но переместить столько… Столько детей и стариков, которые не могут бежать самостоятельно.
– Это же… – Я сжала кулаки, но не сумела овладеть голосом. – Много людей пострадает. Погибнет. Их дома будут разрушены. Весь образ жизни.
Гидеон поднял брови, и, встретившись с ним взглядом, я поняла, что он знает. Люди умрут. Их история будет уничтожена. Тысячи и тысячи людей останутся без крова. Но это не имеет значения. Для него не имеет.
Я подняла кулаки.
– Со всем уважением, гуртовщик…
– Со всем уважением, мне что, нужно найти нового капитана?
Я не могла отвести взгляд, не капитулировав, но играть в гляделки с Гидеоном – все равно что со змеей. Он держался твердо, и его пронизывающий взгляд теснил меня назад, хотя сам он не двигался, а я слишком хорошо понимала, что мой отказ означает смещение с должности, и трусливо посмотрела на Сетта. По его лицу ничего нельзя было прочитать.
– Надеюсь, я могу доверить это дело тебе и Сетту, – сказал Гидеон. – Хотя ты, Дишива, не поедешь в город. У меня для тебя другое задание.
Я подняла подбородок.
– Да, ваше величество?
– Недавние дезертиры, – сказал он. – Они ушли не на север. Не домой. Устроили лагерь где-то в болотах на полпути к Мейляну, в стороне от дороги, и собираются напасть.
– На нас?!
– Да. Не знаю, что творится у них в головах. Может, отголоски той болезни последовали за нами с равнин, но я не позволю рухнуть всем моим планам из-за горстки потерявших стыд левантийцев.
Я нервно сглотнула, но страх сковал горло, словно сжимающийся кулак.
– Ты должна разобраться с мятежом, прежде чем что-то случится. Возьми десяток Клинков, найди тот лагерь и положи этому конец.
Я помолчала, собираясь с мыслями, а потом сказала:
– Где-то по пути в Мейлян – это очень расплывчато. Они могут быть где угодно.
– Что верно, то верно, но ты вряд ли растеряла навыки следопыта за такой короткий срок.
Он произнес это почти ласково, но гнев сковал его челюсть и прочертил морщины вокруг глаз. Гидеон задержал на мне взгляд, а потом начал расхаживать по комнате, и слабые лучи света подчеркивали золотые нити его мантии.
– Понимаю, задание не из приятных, Дишива, но это должен сделать тот, кому я доверяю, а список доверенных людей быстро сокращается. Не знаю, почему наши люди поменяли точку зрения, но уверен, что тебя эта зараза не поразит.
– Я всегда буду верным Клинком левантийцев.
– Я это знаю, – сказал он и снова остановился передо мной. – Я знаю, что ты изо всех сил постараешься найти лагерь дезертиров и искоренить мятеж, прежде чем дела примут дурной оборот. Отправляйся завтра на заре.
– А как же три дня, оставшиеся до твоей женитьбы?
– Меня будут охранять оставшиеся Клинки. А когда ты выполнишь задание, ни у кого не будет причин желать мне смерти.
Я не совсем поняла, что он имеет в виду, но меня уже переполняли другие мысли. Он просил меня убить своих же сородичей. Левантийцы и раньше воевали друг с другом, гурт против гурта, когда нельзя было смириться с нарушением границ, но это происходило очень редко и только после многолетних оскорблений. Я могла понять, если кто-то решил дезертировать и уехать домой, но они предпочли остаться здесь и плели заговор против нас, а это уже выглядело бессмыслицей.
– Наверняка есть какое-то объяснение, – сказала я. – Какое-то недопонимание. Я разыщу их и поговорю как посланник, но…
– Дишива. – Гидеон шагнул ближе. – Похоже, ты меня не слушала. Я твой гуртовщик и даю тебе задание. Если не хочешь его выполнять, то покинь свою должность или брось мне вызов, но не забывай, что в таком случае тебе придется занять мое место.
И снова он посмотрел на меня, как будто давил всем весом. Отталкивая меня назад, пригвождая к стене, и я не могла вымолвить ни слова. Сколько раз я наблюдала за ним, понимая, что только он способен со всем справиться, найти баланс? Так что изменилось?
– Этот план придумал Лео?
Мой вопрос повис в гробовой тишине. И Гидеон, и Сетт уставились на меня, и мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не подогнулись колени. Я стояла, стиснув кулаки, все тело от головы до ног напряглось. Одно дело – доверять Гидеону, и совсем другое – доверять доминусу Виллиусу.
– Лео говорил мне, что ты его не любишь, – сказал Гидеон. – Считаешь его виновным в смерти паломника.
Ох, до чего же жалостливая у него улыбка. Мало что в жизни могло разъярить меня сильнее. Пока он не продолжил говорить.
– Я знаю, что чилтейцы оскорбили тебя, Дишива. Но нельзя ненавидеть всех из-за действий нескольких. Доминус Виллиус…
– Тебе не друг.
Теперь уже я шагнула вперед, с дрожащими от ярости руками.
– Ты любил Раха. Он был для тебя важен. И ты поддался манипуляциям того самого человека, который настроил его против нас. Почему?
Он поежился, но не сдвинулся с места.
– Манипуляциям? Ты не веришь в своего гуртовщика? – Гидеон раскинул руки. – Тогда почему не бросаешь мне вызов?
Народ за мной не пойдет. Не только кисианцы, но даже и левантийцы. Бросить ему вызов значило бы положить всему этому конец, конец всему, что мы пытались здесь построить, всему, на что надеялись, и… конец мне.
Я посмотрела ему в лицо, задержав взгляд на несколько мгновений, насколько хватило смелости, но, встав перед выбором сломиться или пойти в атаку, отвернулась. На этом все и кончилось. Я больше не произнесла ни единого возражения, мне осталось лишь поклониться и ждать, пока меня отпустят. Сетт замер у окна словно статуя.
– Хорошо. Можешь идти, Дишива, – сказал Гидеон. – У тебя не так много времени на подготовку.
Я уже повернулась к двери, но он схватил меня за руку, а другую ладонь положил на мое клеймо. Став его пленницей и одновременно замерев от потрясения, я напряглась, а он поднес губы к моему уху.
– Мне нужны их головы, Дишива, – сказал он, и я поежилась от теплой щекотки его дыхания. – Не для того, чтобы почтить их, а чтобы… другим неповадно было сбегать.
Гидеон выпустил меня так же внезапно, как и схватил, его взгляд был странно далеким, и на секунду я похолодела до мурашек по коже. Наверное, мы стоим на краю гибели, раз он так говорит. Раз требует от меня такого.
Но больше я не отважилась спрашивать, лишь промямлила «да, ваше величество» и пошла к двери, твердя себе, что через несколько дней его гнев уляжется, и он передумает. Я раздвинула дверь и вслепую шагнула в коридор. Даже когда я услышала, как дверь за мной закрылась, я все еще чувствовала вес взгляда Гидеона.
В карауле стояли Тафа и Балн, и я положила руку на плечо Тафы эн’Охт.
– Тафа, возьми несколько Клинков. По-тихому. Нам понадобится Локлан, чтобы смотреть за лошадьми, а остальных отбери из тех, кто беззаветно преданы Гидеону. Из разных гуртов, – добавила я, поразмыслив. – И по-тихому.
– Это ты уже говорила, капитан. Доверься мне, я все устрою. Что им сказать?
– Пока скажи только, что для них есть задание и мы уезжаем завтра на рассвете. Они должны подготовиться, но…
– По-тихому.
– Да, именно так.
– Ясно, капитан.
Она кивнула Балну.
– Я пришлю кого-нибудь себе на подмену. Ты в деле?
– Ты же знаешь, что да, – ответил он, пока я шла дальше по коридору, еще слегка пришибленная, сжимая кулаки, чтобы не тряслись руки.
Я слишком много раз ходила из своей комнаты к Гидеону, чтобы заблудиться, даже если мысли тянули меня в другом направлении, но что-то взывало ко мне из глубины сознания, твердя, что дезертиры – не самая наша большая проблема. Кто-то убил паломника. Кто-то убил Ливи. Кто-то убил Матсимелара и сжег все священные книги, и этот враг воспользуется моим отсутствием. Но чего он добивается?
Когда я проходила мимо комнаты госпожи Сичи, дверь приотворилась. Ожидая увидеть Нуру, я ускорила шаг, чтобы не встречаться с ней, и чуть не столкнулась с Лео. Я отпрянула. Он шел, как всегда медленно и помпезно, маска болталась на горле как ненужный шарф. Перед комнатой госпожи Сичи стояли в карауле Эси и Массама. Обе поморщились, увидев мой хмурый взгляд, но не в их власти было запретить Лео войти в комнату госпожи Сичи.
– А, капитан Дишива, – сказал он, удивленно и радостно подняв брови. – Как приятно тебя видеть. – Несмотря на присутствие моих Клинков, он понизил голос до шепота, как заговорщик, и добавил: – Надеюсь, мы скоро найдем отравителя. И того, кто сжег священные книги. Лорд Ниши был сильно расстроен.
– Как и погибшие, надо полагать, – сказала я.
– Смерти не стоит бояться, если о теле позаботятся и подготовят его для возвращения к Богу. Я попросил императора Гидеона, чтобы молодого левантийца похоронили, а его тело благословили, и он мудро согласился.
Я охнула.
– Похоронили? А как же его душа?
– Ты о его голове? – сказал Лео со снисходительной улыбкой. – Сначала ее отрезали, хотя я всячески старался объяснить его величеству, что такая дикость не требуется. Душа освободится и вернется к Богу, если тело закопать в землю.
Я просто онемела. Меня постепенно наполнял гнев, поначалу тонким ручейком, а затем потоком. Если душа Матсимелара оказалась в ловушке из-за вкрадчивых речей чилтейского священника, я не смогу унять свою ярость. Закапывать тело даже без головы – не в наших обычаях. Мы сжигаем тела, чтобы дым поднимался к Всевидящему Отцу.
– Соболезную твоей утрате, капитан, – сказал он. – Как я понимаю, молодой человек был твоим близким другом и весьма способным переводчиком. Очень полезен, когда хочешь что-то понять.
Хотя он выглядел серьезным и произносил благочестивые слова, я не могла отделаться от чувства, что он надо мной смеется.
– Да, – ответила я, – он был очень полезен. Но я только что виделась с его величеством, и он считает, что все левантийцы должны выучить кисианский. Мы не можем построить новую империю, не понимая друг друга. Жду не дождусь, когда наконец узнаю все… истории твоего народа.
Он улыбнулся и без колебаний воскликнул:
– Прекрасные новости!
– Мне тоже так кажется. Лорд Ниши будет рад поделиться своим экземпляром священной книги, как только варвары научатся читать. – Я выдавила сверкающую улыбку. Чувствуя на себе взгляды Массамы и Эси, я продолжила: – А разве эта книга не лучший способ изучить письменный язык? Лорд Ниши мог бы читать вслух заинтересованным.
Лео ответил на мою улыбку еще более сияющей.
– Почему это не пришло в голову мне самому? Понимание – первый шаг на пути к принятию. Может, мне организовать чтения, пока ты будешь отсутствовать?
– Я…
Я не говорила ему, что уезжаю. А значит, Гидеон доверяет ему даже больше, чем я предполагала. Другого логического объяснения не было, вот только его вечная улыбка возродила зуд сомнений, и меня ослепила поистине безумная мысль. Я тут же прикрыла ее еще более слащавой улыбкой.
– Краткая разведка местности – это даже не отлучка, доминус Виллиус, – сказала я, беспечно махнув рукой, хотя сердце стучало как скачущий галопом табун. – Но ты, конечно, можешь устроить чтение священной книги. Нуру и Ошар могут перевести устную речь для любого левантийца, желающего послушать.
Произнося эти слова, я сосредоточенно думала о другой задаче, самой безумной и идиотской, какую я только могла вообразить – якобы меня послали в Кой отвезти голову Лео засевшим там чилтейским войскам, с предупреждением от императора Гидеона, что, если они откажутся сдать город, мы…
Улыбка Лео окаменела до гримасы. Я пыталась выдержать его немигающий взгляд, который Лео переводил с одного моего глаза на другой, из стороны в сторону, как будто читал.
– Разумеется, сначала лучше получить одобрение его величества, – сказала я.
Получилось слабо и полушепотом, но он как будто и вовсе не слушал мой голос.
Я думала о том, как задержать его тут разговором, пока не прибудут остальные. Думала так усердно, что от застывшей улыбки заболели щеки. «Он считает, что мы все у него под ногтем, и не ожидает подвоха. Но Гидеон гораздо умнее его. Чьи это шаги? Ну же, Эси, хватай его. Все уже здесь. Хва…»
Лео прыгнул на Эси, взметнув белую ткань одеяния. Эси отпрянула, а Массама шагнула вперед, врезала костяшками пальцев по руке Лео, и его кинжал выпал прямо в ее протянутую ладонь. А я стояла как прикованная, не в состоянии пошевелиться от потрясения.
Он слышит мои мысли. Другого объяснения нет. Этот мелкий говнюк, да проклянут его боги, слышит все, читает мои мысли как открытую книгу и теперь знает все, что знаю я.
Лео поднял руки, признавая поражение.
– Прошу прощения, – сказал он со смешком, повернувшись сначала к Эси, а потом к Массаме, которая еще держала его кинжал. – Я услышал, как кто-то приближается сзади, а после стольких нападений на моих людей осторожность не может быть излишней.
Массама приняла его извинения, что-то пробормотав, но сунула кинжал за пояс – осмелится ли Лео потребовать его вернуть?
Мне пора было уходить. Выбираться отсюда. Он читает мои мысли, он знает, и…
– Капитан, – сказал он, не успела я сделать и трех шагов по коридору. – Хочу благословить тебя перед уходом.
Я обернулась, радуясь, что это происходит при свидетелях, и Лео нагнал меня, снова ощерившись жесткой улыбкой.
– Пусть Бог следует за тобой, куда бы ты ни направилась, – сказал он, стоя передо мной. – Да убережет он тебя от дорогостоящих ошибок. Да смилостивится над твоей падшей душой.
Я раздвинула пересохшие губы, пробормотав благодарности, и у меня не осталось другого выхода, кроме как повернуться к нему спиной и уйти. Не убежать, хотя мне так хотелось поддаться панике. Я пыталась сохранять спокойствие и ясную голову, но стоило мне задуматься, не вернуться ли к Гидеону или вызвать Клинков, паника вспыхнула с новой силой. Лео может по-прежнему слышать, читать мои мысли. Насколько близко ему нужно для этого находиться? Нужно ли смотреть в глаза?
Я не услышала шагов за своей спиной, хотя сердце барабанило так громко, что могло их заглушить. Не поворачивайся. Не проверяй. Смотри вперед. Иди дальше.
Никогда еще коридор не казался таким длинным.
Завернув за угол, я ускорила шаг, а когда Лео уже не мог меня видеть, побежала. В панике свернув в другой коридор, я чуть не врезалась в горничную, чуть не заорала на нее, что нужно бежать, но ведь ей ничего не грозило, пока она ни о чем не подозревает. Все, кому я рассказала, мертвы.
Я добежала до двери своей комнаты, но она не открылась.
– Ясс! – зашептала я, колотя по деревянному косяку ладонью. – Ясс, это Дишива. Открой дверь, быстрее!
Молчание.
– Ясс? Ясс! – Я снова заколотила по двери и огляделась в уверенности, что услышала шаги. Никого. – Ясс!
Где-то в отдалении раздалось приветствие. Горничная. Когда Лео ответил, я повернулась, прижавшись спиной к закрытой двери, за которой прятался мой единственный союзник. Лео благословил девушку. Послышались медленные шаги, торжественные, благочестивые и пугающе неотвратимые.
– Да чтоб тебя! – Я развернулась и снова заколотила по двери. – Ясс! Это не смешно, открой дверь!
Шаги приближались, медленно, но верно.
– Ясс!
Не получив ответа, я врезала кулаком по ближайшей к задвижке панели, и толстая бумага оцарапала руку. В голове были только приближающиеся шаги, я открыла задвижку, дернула дверь и тут же увидела лежащего на полу Ясса.
– Ох! – Я захлопнула за собой дверь и заперла задвижку. – Проклятье!
Между распухшими губами Ясса вырывалось дыхание. Его подбородок покрывала высохшая пена, в щелочках полузакрытых глаз виднелись только белки, но хотя его руки и ноги окоченели, он был еще жив. Пока жив.
Дверь сотряслась от стука.
– Капитан Дишива? – Лео заглянул в дыру, и его голос наполнил комнату. – А, ты опять не успела спасти очередного друга? Печально.
Я положила голову Ясса себе на колени, и под треск бумажных панелей раздвинула его челюсти и сунула пальцы в горло. Оно раздулось и забилось пеной, но, не обращая внимания на то, что причиняю ему боль, пока он еще жив, я надавила изо всех сил, пока наконец он не закашлялся и его не вырвало. Я перевернула его и скатила с коленей, и пена хлынула с его губ, а за ней изверглось все ядовитое содержимое желудка.
Вокруг моего горла обвился пояс, и голова откинулась к ногам Лео.
– Тебе приходится быть такой изворотливой, Дишива, – прорычал он, – такой подозрительной. И все потому, что ты обвинила меня в дезертирстве Раха. Но уверяю тебя, он и без посторонней помощи способен на предательство.
Пояс затянулся, и я глотала воздух через сжимающееся горло. Ясс продолжал блевать, лежа в растекающейся луже рвоты, но даже если он выживет, я умру, прежде чем он сумеет что-либо сделать.
Я пыталась сунуть под пояс пальцы, и Лео снова его затянул.
– Ты права, а обвинят в этом его, выживет он или нет, – с триумфом объявил он. – Потому что всегда выглядит подозрительно, когда кто-то оказывается рядом с трупом.
Но я не собиралась вот так умирать. Если бы только найти точку опоры и прыгнуть…
Лео рассмеялся и навалился мне на плечи, чтобы прижать к полу.
– Каким будет твой следующий гениальный план, капи…
Я перекатилась, и крепко затянутый на горле пояс утащил Лео со мной. Он вскрикнул, запутавшись в куче простыней и в промокших от рвоты циновках, и натяжение пояса ослабло. Я покачнулась, глотая воздух и схватившись за шею, каждое дыхание кололо словно тысячью ножей. Лео свалился на стонущего Ясса, выгнув спину, но хотя Божье дитя кричало от боли, он не пострадал, лишь рукав промок в блевотине и прилип к руке.
Я вытащила кинжал и встала перед Лео в тесном пространстве. Он потерял свое оружие в стычке с Массамой, но не испугался и приготовился к драке, безоружный и с улыбкой. Он раскинул руки, приглашая меня напасть.
– Давай, Дишива, отбрось колебания. Ударь безоружного священника, испытай на себе груз бесчестья.
– Ты не священник, – зарычала я, именно зарычала, слова вышли хриплыми и рваными.
А этот дурак стоял передо мной и улыбался, открыв живот для удара.
Я шагнула вперед, целясь в незащищенный живот, после чего собиралась перерезать ему глотку. Но Лео действовал с проворством речной змеи. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, и кинжал выпал, когда Лео вывернул мне руку. Я машинально пригнулась, избегая удара, но, когда пнула его по колену, он отскочил с ликующим мальчишеским смехом.
Я сжимала и разжимала пустые ладони. Он предугадывал все мои шаги и дожидался, когда сможет разоружить меня одним отточенным движением. Если бы я не пригнулась, то уже лежала бы мертвой рядом с Яссом. Меня спас только инстинкт самосохранения.
– Не хочешь попытать удачу с саблей? – подзуживал он, его глаза сверкали от удовольствия. – Знаешь, будет проще, если ты наконец сдашься и умрешь.
За окном во дворе бурлила суета. Повсюду сновали левантийцы, там было достаточно Клинков, чтобы изрубить Лео сотню раз, но даже если бы я позвала их, они не успели бы вовремя, да и кто поверит, что Лео читает мысли? Ясс тоже не мог прийти на помощь – когда я бросила на него взгляд, он застонал и перекатился, извергнув из желудка последнюю порцию рвоты.
Я была одна. Я против Лео, и у него мой нож.
Божье дитя поднял подбородок.
– Наконец-то ты поняла. Ты одна с тех пор, как вы прибыли. Этот лагерь принадлежит мне. Гидеон принадлежит мне. Вся империя – моя.
– Чушь. Ты весь состоишь из лжи и трюков, и если хочешь моей смерти, давай, убей меня.
Передразнивая его, я раскинула руки, приглашая напасть. Я боялась смерти и стала думать только об этом страхе, надеясь, что он затопит все его мысли.
Лео облизал пересохшие губы.
– Ничего не выйдет.
– Так убей меня. Давай, прежде чем нас будет двое против одного и мы с тобой покончим.
Ясс отполз от лужи блевотины. Если Лео нападет на него, я ударю. Если пойдет к двери, он умрет, прежде чем откроет задвижку. Единственный выход для Лео – убить меня, и побыстрее.
На лице молодого священника застыла улыбка.
– Думаешь, не смогу? У меня были лучшие в Чилтее учителя.
– Тогда хватит трепаться и сделай это.
Он прыгнул, метясь кинжалом мне в шею, но я схватила его за руку и вывернула ее. Зажав его локоть, я дернула его к полу. Он замахнулся другой рукой, но я увернулась, и когда он выпрямился, из его носа текла кровь, а на лице играла гнусная улыбка. Он посмотрел на пол.
– Зачем ты их убил? – спросила я.
Лео вытер окровавленный нос чистым рукавом.
– Зачем задавать вопросы, если ты уже знаешь ответ?
– Почему ты не хочешь, чтобы я прочитала вашу священную книгу?
– И снова глупые вопросы.
Он сделал маленький шажок в сторону Ясса. Хочет наброситься или притворяется? Если он сделает еще один шаг…
Нет, не думай об этом, не думай об этом, не позволяй ему победить.
Лео хищно уставился на меня.
– Убьешь меня, я вернусь и отплачу тебе тем же.
Он переложил нож в другую руку и бросился на меня. Я на шаг отступила, собрав в кулак все спокойствие, лежащее за подступающей паникой, и действовала без раздумий. Просто шагнула, как тысячу раз на тренировках, парировала удар, как меня учили, и вывернула его руку. На этот раз я врезала ему ладонью по внутренней части локтя, и от треска кости меня охватило ликование.
Божье дитя взвыл и зашипел, но подхватил падающий кинжал другой рукой. Левая безжизненно повисла, но он все равно яростно выплюнул мне в лицо:
– Я Вельд Возрожденный, – сказал он, брызжа слюной. Боль, похоже, растворила его напускное спокойствие, под которым проступило скорее животное, нежели человек. – Эта империя будет моей, и чем сильнее ты разгневаешь Бога, тем больше боли он тебе пошлет, под конец ты будешь умолять о быстрой и достойной смерти.
– Ты правда во все это веришь? – спросила я. – Или просто используешь эти присказки в своих целях?
Ясс поднялся на колени, дрожа, как лист на штормовом ветру. Я успела лишь взглянуть на него, потому что Лео ринулся вперед, его сломанная рука качнулась, а улыбка не дрогнула. С такой же неотвратимостью, как и его шаги по коридору, передо мной стоял человек, который не остановится, оживет, как только я его убью, и снова бросится в атаку. И в следующий раз мне может уже не повезти.
Ухмыляясь, он сделал второй шаг вперед. А потом прыгнул со скоростью хлыста, я успела лишь отпрянуть, уклонившись от острия его ножа, мелькнувшего прямо перед глазами. Закрепив преимущество, он снова пырнул меня ножом, задев руку. Брызнула кровь, и я попятилась, чуть не наступив Яссу на ногу. Он что-то говорил, но из-за грохота в ушах я слышала только неразборчивый хриплый шепот.
– Мне нужно достать тебя только один раз, – сказал Лео, скрежеща зубами из-за боли в сломанной руке. – А тебе понадобится удача каждый раз.
«Нет, – подумала я. – Только пока не придет в себя Ясс».
Взгляд Лео переместился на Ясса, который становился все опаснее, несмотря на слабость. Мне не нужно было читать мысли Лео, чтобы понять намерения, и, не оставляя времени для сомнений, я бросилась на него, как раз в тот момент, когда он сделал выпад. Плечом я врезалась ему в живот и отбросила к стене. Затрещало дерево. Его кулаки дубасили меня по спине. Сандалия врезалась в голень. Мы рухнули, сплетясь воедино, и как бы хорошо ни тренировали его чилтейские наставники, они не научили его драться на полу. Я с легкостью прижала его и врезала кулаком по смазливой роже. Кровь брызнула у него из носа, а потом из рассеченной губы, когда я била снова и снова, пригвождая к циновкам на полу.
Он пытался брыкаться и кусаться, отпихивал меня здоровой рукой, но я схватила ее, когда он потянулся к моему горлу, и сломала запястье. Никогда еще хруст костей не звучал так мелодично. Лео взвыл, а моя душа запела. Каждую ночь я мечтала, как освобождаюсь от цепей и забиваю спящего коммандера Легуса до смерти. Эти мечты придавали мне сил, пока мы шли на юг, пока меня терзали воспоминания, от которых невозможно избавиться, но теперь, получив возможность довести дело до конца, я опустила кулак. При виде переломанного, окровавленного лица Лео моя ярость поутихла. Если он умрет, то снова вернется.
Ясс наблюдал за мной, еще дрожа, в его налитых кровью глазах было больше жизни, чем я смела надеяться.
– Все нормально? – спросила я, не отпуская Лео. – В смысле, насколько это возможно…
Я осеклась, но Ясс кивнул – говорить он явно был не в силах.
– Прости.
Когда я это говорила, он посмотрел мне за спину, я обернулась, и у меня перехватило дыхание – в дверном проеме стояли Нуру и госпожа Сичи. Прежде чем я успела сказать хоть слово, госпожа Сичи подошла ближе и пнула распростертого доминуса Виллиуса ногой в висок.
– Стой! Мы же не хотим, чтобы он умер!
Голова Лео откинулась, когда он потерял сознание, и я загородила его руками.
Ничуть не смутившись, госпожа Сичи заговорила, а Нуру перевела:
– Вообще-то хотим, капитан, но, признаю, ты права, мы не хотим, чтобы он вернулся, если он и впрямь это умеет. Я не знала, кому могу доверять, но давно поняла, что доминус Виллиус получил слишком много власти, его нужно остановить.
– Но ты же почти каждый день пила с ним чай!
Нуру не потрудилась это перевести, только смерила меня взглядом.
– Нужно убрать его отсюда, – продолжила госпожа Сичи. – Только не знаю…
– Пещеры, – просипел Ясс, и все уставились на него.
– Есть место, где можно его спрятать, так, чтобы никто не нашел?
Он кивнул и тут же закашлялся, хватая ртом воздух. Потом овладел собой и кивнул еще раз.
– Через подвал, – прошептал он. – Там есть пещеры. Они ведут в горы.
Я подскочила. В любой момент кто-нибудь мог пройти мимо. За мной мог послать Гидеон, или слуга заглянет через дыру в двери, и в этом случае Лео здесь быть не должно. Я воспользовалась поясом Лео, которым он пытался меня задушить, чтобы связать его сломанные руки.
Госпожа Сичи снова заговорила.
– Госпожа велит мне посторожить, чтобы тебя никто не заметил по пути, – сказала Нуру. – А она останется и приберется, чтобы никто ничего не заподозрил.
– К утру я должна вернуться, – сказала я. – У меня есть… задание, и если я уеду слишком поздно, это вызовет подозрения.
Ясс вопросительно посмотрел на меня, но промолчал.
– Тогда поспеши, капитан, – сказала госпожа Сичи устами Нуру. – А когда вернешься с задания, нам нужно поговорить по душам. Ведь после этого мы можем друг другу доверять, верно?
Как бы ни был слаб Ясс, он помог мне связать священника, который по-прежнему был без сознания, и затолкать кусок ткани в полный крови рот. А потом, когда Ясс решил, что в состоянии идти, я перекинула Лео через плечо. Вельду Возрожденному пора было исчезнуть.
– Куда ты едешь? – сипло спросил Ясс, когда госпожа Сичи осталась в комнате, а Нуру ушла вперед, убедиться, что коридор пуст. – Что за задание?
Наверное, мне не стоило ему говорить, но мне была противна сама мысль о жизни в мире, где нет доверия, и я ответила:
– Гидеон хочет, чтобы я разобралась с дезертирами.
Ясс обернулся и очень серьезно посмотрел на меня, а я вспомнила, как он сказал, что стал моим Клинком не для того, чтобы защищать Гидеона. И не из-за меня. Ведь быть императорским гвардейцем – это лучший способ свободно разгуливать по дворцу.
– У тебя есть связи с дезертирами, верно? – спросила я. – Именно об этом ты и хотел мне рассказать. Ты стал моим Клинком, чтобы удобнее было тайком перевозить припасы и людей туда-сюда. Так ты и узнал про пещеры.
Ясс кивнул.
– Я могла бы назвать это изменой.
Он посмотрел мне в лицо немигающими полузакрытыми глазами.
– Но ты помогаешь мне избавиться от этого говнюка, – продолжила я.
– Не знаю, что именно тебе поручили, – просипел он, и каждое слово давалось ему с огромным трудом. – Не знаю, что тебе сказал Гидеон, но они не опасны. Они просто хотят домой. А поскольку Тор сбежал из Мейляна, они твоя единственная надежда найти переводчика для книги.
А меня отправили за их головами.

Глава 20
Кассандра 

Я всю жизнь была городской девчонкой. Родилась в Женаве, работала в Женаве и убивала там же. Я была вполне готова к тому, что когда-нибудь и умру в Женаве. Этот город, с его битыми водостоками, темными переулками, широкими площадями, с колоннами, доками и вездесущими торговцами, не просто был моим домом, этот город жил у меня в душе. А теперь мне, опять оказавшейся в карете, в обществе одного только иеромонаха, оставалось лишь мечтать вернуться туда. Мы останавливались отдохнуть и сменить лошадей, а в других случаях – только ради новостей.
Это были довольно неинтересные новости, получаемые от запуганных или настороженных кисианцев, просто сплетни о том, где в окрестностях были замечены левантийцы. Но как-то раз карета начала сбавлять ход, когда за окном не было ничего, кроме пустых полей. Я опять забилась в уголок, пытаясь вернуться к дреме, но иеромонах с недовольным видом чуть приоткрыл окошко, отделявшее нас от возницы.
– Почему так медленно? – крикнул он.
– Впереди два разведчика, ваше святейшество. Капитан Энеас поскакал узнать, есть ли вести из Коя.
Иеромонах хмыкнул.
– Прекрасно.
Экипаж резко встал. Иеромонах остался на месте, напряженно постукивая ногой, пока дверцу кареты наконец не открыл капитан Энеас. Как всегда, без улыбки.
– Есть новости, капитан? – бросил иеромонах.
– Да, ваше святейшество. Те разведчики – прямо из Коя.
– Ну, и что же они сказали?
Капитан откашлялся, посмотрел на меня и опять на хозяина.
– Они просто выполняли рутинную разведку. Но они упомянули… о присутствии… там, в городе… – снова взгляд на меня, – Лео Виллиуса.
– Что?! – Иеромонах вскочил, ударился головой о низкий потолок экипажа и с шипением рухнул назад, на сиденье. – Вы уверены? Лео?
– Да, ваше святейшество.
– Может, это ошибка?
– Нет, ваше святейшество. Я уточнял. Это Лео.
Третий взгляд на меня, настороженный и недобрый.
Лео, чью жизнь мне приказали забрать. Лео, чью голову я взяла, собиралась вручить в мешке его отцу, но сам Лео забрал ее у меня.
– Как же этот проклятый мальчишка так быстро туда добрался? – спросил иеромонах. – Он ведь должен быть еще в нескольких днях пути.
– Не могу сказать, ваше святейшество.
Иеромонах прикусил губу, хмурясь, как капризный ребенок. Капитан неподвижно возвышался в дверном проеме, свет поблескивал на его вымокших волосах. Я, должно быть, слишком таращилась на него – капитан обернулся, меж бровей появилась новая складка. Наши взгляды встретились, и он еще сильнее нахмурился, отчего шрамы стали более четкими.
«Смотри, не выдай себя», – сказала императрица.
«Как я выдам? Он же видит только тебя».
«Всегда помни, что люди умнее и проницательнее, чем кажутся. Нет ничего опаснее, чем недооценивать врага».
Это главная заповедь. Я почувствовала себя глупо.
«Ты сейчас говоришь так, будто это ты профессиональный убийца, не я».
«Ты привыкла быть сильной. Я привыкла защищаться, бояться смерти и сжилась с таким виденьем».
– Где мы? – произнес иеромонах, неожиданно выходя из глубин своих мыслей.
– Те разведчики сказали, мы в пяти милях от Рисового пути, и они советовали обойти его Ивовой дорогой, чтобы не столкнуться…
Капитан Энеас прервал речь, потому что иеромонах оттолкнул его от дверцы кареты и огляделся, высунувшись наружу. Посмотрел не только назад и вперед, но и окинул взглядом туманный лес и поля.
– Мы должны его спрятать.
Капитан Энеас помолчал мгновение.
– Спрятать, ваше святейшество?
– Да. Теперь в Кое небезопасно.
Снова пауза. Между этими двоими чувствовалась напряженность, а сырой пейзаж за окном блестел в солнечном свете.
– Кто-то должен будет остаться и присмотреть за ним.
– Да, кто-то должен. Тот, кому я доверяю.
Снова то же молчание, тяжкое, полное невысказанных слов. А потом, с едва видимым вздохом, капитан сказал:
– Я останусь. Мне понадобятся припасы. И еще кто-нибудь, чтобы его нести.
Бесстрастное выражение лица иеромонаха сменилось улыбкой.
– Капитан, вы получите и то и другое. Когда станет безопасно, я кого-нибудь за вами пришлю.
– Я бы взял с собой Свиффа. Он старательный и спокойный.
Снова пауза и молчание. Снаружи пели птицы, теснота кареты из-за этого ощущалась еще более нереальной.
– Хорошо, – наконец согласился иеромонах. – Так и сделайте. Остальным велите сидеть в повозке и ждать, и смотрите, ни единым звуком не выдайте, куда вы направляетесь.
– Да, ваше святейшество, – кивнул капитан Энеас и с вернувшимся проворством военного шагнул назад, в яркий солнечный день, предоставив иеромонаху самому закрыть дверцу кареты, как простолюдину.
Тот не возмутился, лишь задернул окно и откинулся на сиденье. А снаружи вокруг кареты слышались голоса, стук колес телеги. Вскоре звуки начали угасать, пока не затихли последние обрывочные слова капитана Энеаса.
– И куда это он?
«Прекрати! Держи рот на замке!»
Иеромонах поднял брови.
– Вы о ком это, ваше величество?
Его ласковая улыбка была как удар.
– Капитан, – ответила я, игнорируя императрицу Хану у себя в голове. – Как-то странно было оставлять его здесь.
– Вот как?
«Прекрати. Ни к чему нам знать, что он делает. Нужно только, чтобы он ничего не подозревал».
«Что ты там говорила про недооценку врага? – напомнила я. – Прятать голову в песок так же глупо. Сила в знании, и тебе это прекрасно известно. А теперь заткнись и позволь мне делать то, что я отлично умею».
«Соблазнять мужчин? Или убивать их?»
– Я видела труп вашего сына, – продолжала я, не ответив ей. – Когда ваше войско брало Кой. Видела его на полу, в луже крови и без головы…
«Я такого не видела».
– …а теперь вы утверждаете, что он жив и командует в моем городе? – Я гордилась тем, что сообразила сказать «мой город», и высокомерно вздернула подбородок. Может, я уже научилась вести себя как настоящая императрица. – Либо кто-то лгал, и мой пленник не был вашим сыном, либо кто-то лжет сейчас. Ну так как?
– Никто не лгал. – Он больше не смотрел мне за спину. – Мы – богоизбранные. Мы служим ему, а взамен он присматривает за нами.
Он коснулся висящей на шее серебряной подвески в виде маски. Несмотря на улыбку, его пальцы дрожали.
Я росла в тени Единственного истинного Бога, и меня учили, что служение ему может стать спасением, но на всех тех уроках, на всех проповедях в приюте божьи чудеса оставались всего лишь россказнями. Возражения обжигали мне губы, но я не смогла бы высказать ни одного, не выдав себя. Оставалось лишь изливать душу перед равнодушной императрицей, наблюдавшей за мной, как дремлющая, приоткрыв один глаз, кошка.
«Если бы я могла тебе доверять, мне не пришлось бы присматривать за тобой».
Я не стала отвечать иеромонаху. Он невидящим взглядом смотрел на задернутую занавеску, продолжая теребить пальцами подвеску. Но вначале это выглядело подтверждением его веры, а теперь превратилось в лихорадочное постукивание по металлу, словно он призывал на помощь самого Бога.
Молчание затянулось. Каждая частичка тела императрицы осыпала меня своими жалобами и болью, но она отстранилась, а я оставалась настороже, наблюдая за каждым изменением в выражении лица человека напротив, за каждым движением его рук. И ничего не понимала. Для чего он выменял нас на тот ящик? Зачем отобрал обратно? Почему боится, что Лео найдет ящик? Все ответы на вопросы сейчас заключены в ящике, охраняемом капитаном Энеасом.
Постепенно гул снаружи возобновился, голоса и шаги звучали громче и как-то странно, словно мои уши успели их позабыть. Незнакомый смех. Кто-то окликнул возницу. А потом дверь кареты наконец-то открыли, и в нее хлынул обжигающий как огонь солнечный свет, ослепив глаза. На поблескивающей дороге стоял Свифф из отряда капитана Энеаса.
– Ну, готово?
– Да, ваше святейшество, мы…
– Ничего не говори. Ты знаешь правила. Ничего. Ты никому не говорил?
Иеромонах окинул взглядом дорогу – в одну сторону, а потом в другую.
Свифф покачал головой.
– Никому, ваше святейшество.
– Хорошо.
Иеромонах протянул левую руку, и солдат, неловко втиснувшись в дверной проем, склонился поцеловать ее. Незаметно для Свиффа другая рука иеромонаха скользнула под сиденье кареты. Прежде чем с моих губ сорвался предупреждающий крик, в затылок солдата вонзился нож. Свифф забился в агонии, с его губ слетали обрывки слов. Иеромонах выдернул нож и ударил снова, прорезав только мышцы на шее несчастного. Экипаж затрясся сильнее, узкий проем двери сдерживал предсмертные судороги.
Ненавидя небрежность в убийстве, я вырвала рукоять окровавленного кинжала из скользкой ладони иеромонаха и вонзила острие в горло Свиффа. Еще пара мгновений, и он упал, наполовину оказавшись внутри кареты, наполовину раскинувшись на ступенях.
– Дай сюда! – Иеромонах выхватил у меня клинок. Я едва не сжала рукоять крепче, чтобы сохранить оружие, но вокруг собралась толпа солдат, все, разинув рты, наблюдали за судьбой, постигшей товарища. – Вам известны правила, – со своей обычной уверенностью обратился к ним иеромонах. – Знать не должен никто. Никто.
Вызывающе глядя на наблюдавших за ним солдат, он сжимал и разжимал челюсти, на щеке напрягались мускулы.
– Ну? Чего уставились? Уберите тело, и поедем дальше в Кой.
«Прикоснись к нему».
– Что? – сказала я вслух, от растерянности не подумав, прежде чем говорить.
Иеромонах воззрился на меня, желваки на его челюсти еще двигались.
«Дотронься до его тела. Быстро. Впусти меня внутрь. Нам самим отсюда не выбраться».
Два солдата уже собрались вытаскивать мертвеца из узкого проема дверцы. Они подняли и потянули тело и, не имея времени для маскировки, я махнула рукой, будто случайно проведя по лбу убитого. Императрица вырвалась, как глубокий выдох, а все мое тело расслабилось и стало свободнее. Иеромонах прищурился на скамье напротив. Мои щеки никогда не краснели, но сейчас у императрицы появился румянец, и, пытаясь скрыть замешательство, я пробормотала несколько слов молитвы, а тем временем слуги уже вынесли тело. Слышно было их кряхтенье от натуги, топот ног по дороге, а потом дверца кареты снова закрылась, и я осталась наедине с иеромонахом.
Я ждала, что снаружи послышатся крики ужаса и растерянности, но стояла гробовая тишина, пустая и бесконечная. Шаркали шаги. Тряслась карета. А потом она покатила вперед, грязь приглушила стук копыт.
Минуты тянулись, как будто часы. Ничего.
Притвориться мертвой и лежать на обочине – это разумно, но если она слишком промедлит с атакой, то упустит свой шанс.
Несмотря на всепроникающий запах крови, исходящий от залитого алым пола и подолов одежды, иеромонах слегка расслабился. Примерно милю спустя он откинулся на подушки, вздохнул и улыбнулся мне.
– Ну, госпожа Мариус, кажется, мы с вами наконец-то остались наедине.
Я смотрела на него, не в силах отыскать подходящие слова для ответа.
– Вам не стоит так удивляться, знаете ли, – продолжил он, положив бледную руку в пятнах крови мне на колено. – Личность вы уникальная, как и ваша манера речи. Уж не знаю, что сделал тот сумасшедший, но мне следует его поблагодарить. Может, вы и не так привлекательны в этом теле, но зато гораздо полезнее.
И по-прежнему снаружи ни звука, лишь обрывки смеха да скрип каретных колес.
– Вы надеетесь, она вас спасет? Даже если тело продержится достаточно долго, чтобы нас найти, она не убийца, и мои стражники ее схватят. – Он засмеялся. – Может, я так ее и оставлю. Мне всегда хотелось узнать, что будет, когда тело совсем разложится. Я уверен, для нее это будет полезный опыт.
Никакого шума снаружи. Никаких криков боли. Императрица исчезла.

* * *

Иеромонах с торжествующим видом улыбался, глядя на ложку, как будто это самое прекрасное на свете зрелище.
– Ах, – начал он, держа ложку перед собой, как кубок. – Лишь только оставив блага цивилизации позади, ты понимаешь цену подобным простым вещам. Вот ложка, ею можно зачерпывать всякого рода пищу, жидкую или твердую. Легко держать, легко чистить, легко использовать. Ты знаешь, ими пользуются даже левантийцы. Но кисианцы, которые объявляют себя вершиной культуры и знаний, лакают суп через край посудины, как звери, склоняющие головы у ручья.
Передо мной стояла тарелка с супом. Моя чилтейская душа хотела взяться за ложку, но жизнь мою поддерживало кисианское сердце. Поэтому я подняла тарелку и, улыбнувшись иеромонаху, припала к краю и начала шумно пить большими глотками – как зверь, подбирающий остатки пищи со дна кормушки. Императрица Хана пришла бы в ужас, но императрицы Ханы здесь не было.
Иеромонах сердито нахмурился над своей тарелкой. Я продолжила чавкать.
Мы еще долго ехали в темноте, оставив императрицу, заключенную в теле мертвого Свиффа, далеко позади. Иеромонах, воспользовавшись недолгим прекращением ливня, приказал повернуть на Ивовую дорогу и искать ночлег, подобающий его положению, но гостиницы, одна за другой попадавшиеся на пути, были либо покинуты, либо до основания сожжены, и, когда мы остановились, уже минула полночь.
Трактирщик-кисианец с вытаращенными глазами приветствовал иеромонаха и его свиту, и в один пугающий миг мне почудилось, что он нас прогонит. Как можно приветствовать чилтейского патриарха и чилтейских солдат, когда чилтейцы ответственны за столько смертей и разрушений на севере? Но хотя трактирщик держался прямо и не пожелал поклониться, при виде вооруженных гвардейцев вся его смелость иссякла, и он пригласил нас внутрь. Я собралась просить о помощи, но в теле императрицы Ханы я даже больше походила на чилтейку, чем в собственном. Эти золотистые локоны! Пусть она Отако, но просто чудо, что ее так долго принимали как императрицу Кисии.
Пока я глотала суп, оставляя в миске капустные листья, в зал с поклоном проскользнула жена трактирщика, держа в руках чайный поднос. Я перестала лакать. Она покрутила чайник и налила бледно-золотистую жидкость сперва в одну чашу, потом в другую, в порядке, обратном тому, как сняла их с подноса. Желание поймать ее взгляд и подать знак о помощи опять усилилось, но было тут же подавлено. Без пышного убранства никто не поверил бы, что я императрица.
– Должно быть, вы здесь осведомлены обо всех новостях? – спросил иеромонах.
Намеренно или случайно он перебил ее церемонию, но женщина, проглотив оскорбление, сказала:
– Да, ваше святейшество. По этой дороге идет много народа.
– Какие вести из Коя?
– Его по-прежнему удерживают ваши люди.
Похоже, он хотел узнать больше и ждал. Когда продолжения не последовало, иеромонах спросил:
– А из столицы?
Женщина закончила разливать чай и поставила чайник в центре стола.
– С тех пор как она сдана – ничего, но мы быстро узнаем, когда ее снова возьмут.
– Кто возьмет?
– Императрица. Наш живой бог.
– Императрица Хана?
Женщина закончила исполнение ритуала, но еще сидела у столика с подносом на коленях.
– Нет, да благословит Ци ее кончину. Императрица Мико.
Я застыла с тарелкой супа у рта. Руки затряслись, но я так и держала ее, опасаясь привлечь внимание. Сладкая улыбка иеромонаха угасла.
– Насколько я слышал, Мико мертва.
– О нет, – произнесла женщина. Несмотря на склоненную голову и скромность манер, в ее голосе слышалась сила. – Они могут сколько угодно пытаться заставить нас в это верить, но Отако – боги, наши боги нас не оставят.
Он опять улыбнулся. Довольно. Сочувственно.
– Это вера, добрая женщина, не правда.
Женщина подняла голову, ее взгляд был настолько свиреп, что иеромонах вздрогнул.
– Правда в том, что она жива. И собирает войско, чтобы отбить столицу. Правда в том, что она сокрушит тех, кто сделал такое с нами, заставит каждого чилтейца и левантийца пожалеть о том, что вступили на нашу землю.
Она снова опустила взгляд к подносу, и в последовавшем напряженном молчании я почти поверила, что мне все померещилось, так смиренно и тихо эта женщина стояла на коленях перед нашим столом. Не в силах больше удерживать на весу пиалу, я поставила ее на стол. Если бы я могла дать им понять, кто я. «Что ты – это вовсе не ты», – поправила бы Она и отругала меня за одну только мысль подвергнуть опасности этих простых людей ради фальшивой императрицы.
Резкий смех иеромонаха разрушил это молчание.
– Ох уж эти истории угнетенных, – сказал он. – Чем безнадежнее их положение, тем цветистее и масштабнее россказни. После вы провозгласите ее бессмертной богиней, побеждающей всех врагов копьем из солнечного луча. – Его насмешливый взгляд остановился на седеющей склоненной голове женщины. – Если у вас нет подлинных новостей, можете рассказывать эти ваши истории в другом месте.
Женщина поднялась, костяшки пальцев, сжимающих край подноса, побелели.
– Ваше святейшество, – пробормотала она с порога, поклонилась иеромонаху, а потом мне.
Он успел только стиснуть зубы от злости, как дверь закрылась. И пока он таращился на закрытую дверь, столовый нож скользнул ко мне на колени.
Когда иеромонах обернулся, я опять взяла пиалу с супом, пусть и не так грациозно, как теми же руками умела императрица Хана.
– Вы уверены, что это разумно, ваше святейшество? – произнесла я, когда он поднес полную ложку к губам. – Сомневаюсь, что повар хорошо к вам относится.
– Если уж на то пошло, вряд ли он и к тебе хорошо относится, – ответил он и демонстративно проглотил суп. – Да благословят боги твою кончину.

* * *

Жена трактирщика проводила меня в комнату, но под пристальным взглядом одного из охранников иеромонаха я ничего не могла сказать. Женщина быстро показала гостиничные удобства и исчезла прежде, чем я успела избавиться от соглядатая. Придется выбираться из переделки самой. Как всегда.
Прошло много времени, прежде чем стих гул трактира. Я прислонилась к стене, чтобы не спать, но это тело испытывало усталость, какой я прежде не знала. Даже сидя, я то и дело впадала в дремоту, пока трактирщик с женой не отправились спать. А потом внизу перестали болтать и топать солдаты, только изредка поскрипывали под ногами половицы. Наконец и эти звуки затихли.
Я выскользнула из-под теплых покрывал в холодную обшарпанную комнату, где тростник на полу отсырел и не потрескивал под ногами. Помедлив в дверном проеме, я прислушалась, потом очень медленно сдвинула экран. В коридоре было темно, но я заранее сосчитала шаги до двери иеромонаха. Теперь, держась за стену одной рукой и ощущая в другой тяжесть столового ножа, я эти шаги отсчитывала.
Тринадцать и еще полшага. Протянув руку, я прикоснулась к гладкой бумажной панели на двери, натянутой туго, как барабан. Моя рука как паук прокралась от каркаса к ручке, и я медленно отодвинула дверь, еще осторожнее, чем свою. Совсем чуть-чуть, только чтобы проскользнуть внутрь.
Меж ставен мелькали полоски слабого света фонарей, очерчивая во мраке контуры спящего. Я подождала и, убедившись, что он лежит спокойно, прокралась внутрь, радуясь поглощающим звук циновкам. Все легче и легче. Однако обрывать жизнь иеромонаха столовым ножом – работа нечистая, хоть и выдающаяся.
Подстраиваясь к ритму его дыхания, я тихо выдохнула, сгибая больное колено, взяла поудобнее нож. Он был далеко не острым, и я занесла руку, готовясь бить с высоты.
Глаза иеромонаха неожиданно распахнулись. Метнулась рука, сомкнувшись на моем запястье так крепко, что мне послышалось, как хрустнули хрупкие кости императрицы.
– Решила, что сможешь перехитрить меня? – сказал он мягким бархатным голосом у самого моего уха, притягивая меня поближе. – Ты думала убаюкать меня своей уступчивостью и болезнью, чтобы я позволил тебе прокрасться и зарезать меня? Нет, госпожа Мариус, если надеешься выиграть, тогда ты не с тем связалась. Я слишком долго выживал в политических плясках, чтобы оставаться таким глупцом.
Последнее слово он произнес почти нежно, а губы так приблизились к моему уху, что кожу обожгло горячим дыханием.
– Ну, неужели это все? – с издевкой поинтересовался он. – Где моя злючка?
Его язык коснулся моего уха, я обернулась и щелкнула зубами, готовая укусить. Иеромонах засмеялся.
– Ты меня разочаровываешь, – сказал он и перекатился, увлекая меня за собой. Мое плечо ударилось об пол, а он тяжело навалился на меня всем телом, вжимая в матрас. – Я думал, ты станешь драться со мной. Думал, ты хочешь убить меня, а не трахнуть, но вижу, что шлюха в тебе всегда берет верх.
Из его благочестивых уст такие слова прозвучали грубо, я пыталась его оттолкнуть, но он прижимал меня к полу и рвал одежду. Его теплая рука стиснула мою грудь. Не мою – грудь императрицы Ханы. Это должно было помочь мне вытерпеть, но стало только хуже. Тело не мое, чтобы с ним обращаться так, как хочу, не мое, чтобы стыдиться. Но хотя она меня и покинула, мысль о том, что он осквернит ее тело, заставила меня вцепиться в его ухо и рвануть, глубоко вонзив ногти.
Иеромонах взвизгнул и перекатился, потащив меня за собой. Я должна была легко с ним справиться, я хорошо знаю, как сломать шею, в каком месте больней укусить. Но что бы я ни делала, он меня отталкивал, как назойливую муху, и смеялся, словно наслаждаясь этой нашей возней в темноте, перекатывая через комнату по полу. Я желала ему смерти, и он умер бы непременно, будь я в своем теле. Но вот это, неумелое, слабое и изломанное, не могло того, что мне требовалось – не могло без дрожи удерживать тяжесть, не могло без судорог сопротивляться его напору, ничего не могло – ни сбежать, ни закончить дело, и чем дольше мы боролись, тем яснее я понимала, чем это кончится.
С моих сжатых губ сорвался слабый крик отчаяния, и иеромонах рассмеялся.
– Как будто ты этим не наслаждаешься, моя дорогая, – сказал он, задыхаясь не то от напряжения, не то от возбуждения или от всего сразу. – Неужто тебе разонравилась твоя славная профессия?
Я попыталась плюнуть ему в лицо, однако слюны хватило только смочить язык.
– Пошел ты, – огрызнулась я. – Слезь с меня.
– А, так ты беспокоишься из-за императрицы Ханы? Ну, не стоит, ее не случайно прозвали шлюхой из Коя. – Он поднялся, крепко сжал мои бедра и подтянул к себе. – Ты должна прекрасно знать, что единственная сила женщины – у нее между ног.
– Здесь?
Я воспользовалась предоставленной возможностью перевести дух, захватила ногами его плечи и сдавила шею. Он, как все мужчины, никогда в жизни не встречавшие сопротивления, попытался вырваться, но я сцепила ноги в лодыжках и тянула его со всей силой, какие нашлись в этом хилом теле. Он вертелся, бил меня, как мог, и шипел как змея, но я ухватила себя за голень и тянула, сдавливая его горло. Иеромонах сопротивлялся. Он выкручивался, стараясь освободиться. Если бы я смогла продержаться, если бы в этих пальцах было больше сил, если бы чужие лодыжки не горели от боли, когда я старалась усилить хватку… Но, как я ни старалась, глаза сумраком застилала боль, и я дрогнула, отступила. Раскрасневшийся, задыхающийся иеромонах вырвался.
По его горлу скользнул нож. Не с угрозой, без паузы, просто нырнул в плоть и одним изящным движением полоснул по шее. Из пореза хлынула кровь. Иеромонах захрипел, судорожно цепляясь скользкими руками за горло. Еще несколько ужасных мгновений он нависал надо мной, безуспешно хватая недоступный более воздух, конвульсивно сглатывал, чтобы остановить неудержимую кровь, а потом, как подрубленное топором дерево, уступил превозмогающей силе и рухнул. Я никак не могла откатиться в сторону и готова была принять на себя его вес, но тело иеромонаха мягко опустилось на тростник рядом со мной. А рядом с клинком в руке и презрительной ухмылкой на губах стоял Свифф.
– Где это ты шлялась? – сказала я.
– Я пыталась вас догнать, – огрызнулась мертвыми губами императрица. – Трупы не устают, но им все же требуется больше времени, чем карете на тот же путь. Да еще приходилось останавливаться в каждой гостинице и про вас расспрашивать, и еще говорить всем, что не надо посылать за лекарем. И гвардейцы меня преследовали. Идиоты.
Глубокие раны на шее Свиффа подсохли, но лучше выглядеть от этого не стали. К тому же лицо было бледным, а когда императрица прошла через комнату, чтобы зажечь фонарь, походка была неуклюжей. Однако пальцы, видимо, работали, поскольку свет вскоре вспыхнул, внезапно впуская кошмары из темноты. Иеромонах лежал лицом вниз в луже крови, которая впитывалась в матрас, залив половину его лица и поглотив серебряный амулет. Его мертвое тело не взывало ко мне, но и без унылого зова песни я обнаружила нечто совсем ужасное – ноги Свиффа. Императрица Хана сняла с него сапоги, но лодыжки раздулись и почернели так, что казалось, будто он еще в обуви.
– О да. Бежать на таких кусках мяса было непросто, – сказала императрица басом мертвого гвардейца. – Но я не тревожилась. Я думала, если кто и способен справиться самостоятельно, так это знаменитая госпожа Мариус. – Она перевела многозначительный взгляд с убитого иеромонаха на мою разодранную одежду. – Похоже, я ошибалась.
– Я вполне могу сама о себе позаботиться, – сказала я, натягивая платье, чтобы прикрыть обнаженную грудь.
– Ну, как-то непохоже, что ты полностью владела ситуацией. А грудь прикрывать можешь и не трудиться. Она моя, я ее не раз видела.
Способность ее тела заливаться краской от злости или от смущения, как сейчас, была лишней. Ухмылку, появившуюся на губах Свиффа, мне было бы легче перенести, не знай я, что это ухмыляется императрица.
– Я десяток раз могла бы его прикончить, не будь твое тело таким бессильным.
Повисла тяжелая тишина, и я перевела взгляд на недвижного иеромонаха. Мне следовало радоваться его смерти, тому, что я отомстила, и нашему освобождению. Но все же вид распростертого на полу тела тяжелым камнем давил на душу. Он унес с собой слишком много секретов. Оставил слишком много неясностей.
– Если поспешим, успеем уйти далеко, прежде чем его обнаружат, – наконец произнесла я, хотя одна мысль о том, чтобы снова отправляться в дорогу, вызвала протест и без того больного тела. – Кайса ушла на север. Когда-нибудь ей придется остановиться, мы сможем догнать ее и…
– Нет.
– Нет?
Свифф скрестил руки, а с хмурым взглядом императрицы его лицо казалось еще свирепее, чем при жизни. Она ткнула пальцем в сторону мертвого иеромонаха.
– Ведь это не просто мертвое тело, это иеромонах Чилтея. Представь, что мы могли бы с ним сделать.
– А куда девалось твое желание избавиться от меня и спокойно умереть?
Императрица не ответила, да это было и ни к чему – в глазах мертвого Свиффа вспыхнул огонь.
– Ты слышала о Мико?
Все то же молчание.
– Даже если эти россказни правда и она жива, чего можно добиться, если влезть в шкуру иеромонаха на день? Не обманывайся, что это продлится дольше. Тело уже коченеет.
– Если двигаться быстро, до Коя меньше дня пути.
– Только это не ответ на вопрос.
Мне хотелось лечь на циновку, и пусть сон унесет меня прочь, но императрица-Свифф шагнула вперед и указала на иеромонаха.
– Этот человек – все, что осталось от власти Чилтея по эту сторону границы. Кой сейчас – его город. И оставшиеся там чилтейские солдаты ему подчиняются. Мы с тобой можем их использовать сотней способов, и нет более легкой возможности попасть в замок.
Я прикрыла глаза.
– Попасть в замок – еще не все. Как потом нам оттуда выбраться? Это тело – единственное для нас обеих, и когда тебе придется покинуть труп иеромонаха, как императрица Кисии Хана выйдет из замка?
– Зачем вообще выходить из замка? В свое время мнечасто приходилось иметь дело с чилтейцами, а теперь у нас с ними общий враг. Если с ними можно вступить с союз, то сейчас самое время.
Я не отвечала, и она принялась шагать по циновке окровавленными раздувшимися ногами.
– У меня на севере много союзников – тех, кто будет сражаться по зову Отако. С ними, с моим знанием Кисии и объединенными кисианской и чилтейской армиями мы сумеем разбить левантийцев прежде, чем те пустят корни. В особенности учитывая грядущую зиму. Сомневаюсь, что они привычны к снегу, как мы.
– Хочешь дружбы с чилтейцами после того, как они захватили половину твоей империи?
– Я сделаю все возможное, чтобы помочь дочери, госпожа Мариус. Я дала обещание и теперь не намерена его нарушать.
Я слишком устала, чтобы с ней спорить. В собственном теле я легко бы с ней справилась, но сейчас хотела лишь одного – спать. Может, утром я сумею заставить ее опомниться.
– И с чего бы чилтейцам соглашаться воевать на твоей стороне? – сказала я в последней попытке убедить ее. – Им требуется защищать свои границы. Слишком много солдат они потеряли, чтобы нести новые потери, прогоняя с твоей земли левантийцев.
– Кисия сегодня, Чилтей завтра. Разве могут надеяться те, кто видел левантийцев в деле, что этот их император остановится на царствовании в половине Кисии? Юг по-прежнему цел и крепок, так зачем пробиваться туда, когда много легче направиться на север, захватить ослабший Чилтей. Левантийскому императору нужны лишь какие-нибудь союзники, жаждущие уничтожения Чилтея, и тогда он сделает это в ближайший год, а потом не спеша начнет душить юг.
– Может, лучше тебе пойти к тому левантийскому императору, заключить сделку с ним, а не с Чилтеем – у тебя, похоже, и планы для него приготовлены.
Тишина тянулась несколько долгих минут, только тихие звуки ночи проникали в наше освещенное фонарями убежище. Слуги явятся, когда встанет солнце, а пока мы наедине с мертвецом.
– Ты когда-нибудь хранила кому-либо верность, госпожа Мариус? – наконец спросила императрица Хана. – Была верна своей стране, своему народу? Своей семье? Своим… своим сестрам-шлюхам?
– Можешь звать это верностью, для меня это лишь еще одно название рабства, – сказала я. – Быть верной Чилтею – означает отдавать за него свою жизнь, ничего не получая взамен. Можно убедить дураков в том, что это честь, что их жертва что-то значит для великого дела, но за что на самом деле им умирать? Ведь Чилтей не личность, не вещь. Это просто название места.
– Это идея.
– Еще хуже. Умирать за идею?
Она скрестила руки, устрашающе напрягая мускулы Свиффа. Слабая маленькая императрица Хана слишком уж наслаждалась силой и свободой мертвого тела.
– Что есть справедливость, если не идея? – сказала она. – Что такое свобода, если не идея? Что такое культура? Если ты не станешь за них бороться, кто-нибудь отберет у тебя все это. Отберет твой образ жизни, твою свободу. Разве все это не стоит того, чтобы сражаться?
– Сражаться? Возможно. Умирать – нет. Если хочешь отправиться в Кой в теле иеромонаха, поезжай одна. Я в этом больше участвовать не желаю. Я хочу лишь получить назад свое тело и убраться отсюда. Ну, а прямо сейчас я намерена пойти в свою комнату и поспать. Объясняй это стражникам сама.
Я махнула рукой на тело иеромонаха, с трудом поднялась на ноги и едва не упала.
Она очень вовремя оказалась рядом, рука мертвого гвардейца подхватила меня. Его кожа была холодной.
– Давай я провожу тебя в твою комнату, – произнесла она низким, хриплым и странно добрым голосом.
Я позволила ей отвести себя к благословенному комфорту спальной циновки. Я легла, а она все сновала по маленькой комнате на раздутых ногах. Я слушала шаги до тех пор, пока усталость не поглотила даже раздиравшую меня боль, а потом провалилась в сон. Сон некрепкий, слишком часто я просыпалась от тихих звуков – шороха ткани, звяканья пряжек и негромкого мелодичного бормотания. Один раз, повернувшись, я увидела Свиффа с ножом в руке, из распухшей ноги стекала в подставленный ночной горшок кровь.
– Просто проверяю, – сказал он. – По дороге нельзя было, вдруг ноги откажут.
Мертвый гвардеец продолжал бормотать, его кровь стекала в горшок, как густой комковатый суп.
А потом я почувствовала его холодную кожу, близость императрицы Ханы, невесомое присутствие рядом ее души, исполненной решимости, и стыда, и горя. Вечного горя.
«Прикоснись к нему, скорее, у нас мало времени».
Ночь тянулась, к мириадам моих снов присоединялись новые голоса. Открыв глаза во второй раз, я увидела трактирщика и еще какого-то человека, оба были в ночных рубахах. Они с трудом выволакивали безжизненную тушу Свиффа. Но едва я открыла рот, чтобы позвать их обратно и попросить оставить его, появился иеромонах, и его тяжелая рука легла мне на лоб.
– Возвращайся ко сну, – сказал он мне с мрачной улыбкой. – Все в порядке, они уносят убийцу.
Голоса все шептались. Плескалась вода. Тишина пришла лишь с рассветом, когда мне удалось задремать чуть глубже, хотя все так же тревожно. В своих снах я шла сквозь тусклый рассвет, ветер и дождь хлестали по лицу, холод проникал до самых костей, и казалось, я уже никогда не согреюсь снова. Снилась боль в ногах и снились тревога, одиночество и свобода, но больше всего – дорога. Я все время шла, стремясь к горизонту, но часто оглядывалась, то и дело кружа, как сорванный лист на ветру, от которого не убежать.
«Кайса?»
Я сидела, скрючившись под сырым, провонявшим лошадью одеялом, и смотрела, как встает солнце. Ветер холодом бил в лицо, развевая пряди волос. Я опять заправляла их за уши, но они вырывались и липли к мокрым губам. Это было противно, но отчего-то и… восхитительно – даже в самом унылом ощущении была упоительная новизна. Чувство полноты жизни.
Столько мне предстоит увидеть, столько сделать. Скоро я забуду Кассандру, думала я, но от одного звука этого имени меня раздирал гнев, чувство горькое, мучительное и жестокое. Как же много она у меня украла – столько времени, столько надежд. Столько жизни.
«Кайса?»
Я очнулась под шум усилившегося дождя. Дождь и громкий стук лошадиных копыт, скрип колес, несущихся по дороге – настоящей, не по разбитому тракту, как до сих пор. Ныли руки и ноги, в памяти все еще теснились смутные ночные кошмары, но я все же заставила себя открыть слезящиеся глаза.
Со скамьи напротив на меня глядел иеромонах Чилтея, и при виде моего замешательства на его губах появилось подобие привычной мягкой улыбки.
– С добрым утром, госпожа Мариус, – сказал он, и в протяжном голосе звучала даже насмешливая издевка.
Может, мне все это почудилось? Не могла же императрица Хана так искусно перевоплотиться в него, даже и в его теле. Горло иеромонаха прикрывал плащ, но глаза сияли, на щеках играл румянец – необычно для трупа.
Я не ответила, но когда попробовала подняться, на запястьях звякнула цепь. Я не могла раздвинуть ладони.
– Что такое…
– Извини за это, – сказал он. – Но прошедшей ночью ты мне ясно дала понять, что со мной не пойдешь, а поскольку мое тело мне еще нужно, я никак не могла допустить, чтобы ты ушла вместе с ним. Ты не оставила мне выбора. – Иеромонах тронул подбородок, изображая раздумье. – Никогда не думала, что когда-нибудь буду рада своей слабости и болезни. Как приятно иногда ошибаться.
– Сука ты паршивая, – отозвалась я. – После всей напыщенной болтовни о преданности и свободе ты меня связываешь и тащишь с собой только потому, что желаешь отомстить тем, кто отнял твой город?
– Это ты отняла у меня мой город, – сказала императрица и жутковато оскалилась, обнажая зубы. – Это из-за тебя пал Кой. Из-за тебя я больше не хозяйка своему телу. Так что ты права, я намерена тащить тебя за собой, но не ради мести, а из чувства долга. Ради дочери. Потому что, если умру, я хочу уйти, зная, что сделала все возможное для защиты Кисии, моего народа и моей дочери. – Она взмахнула рукой, словно отбрасывая от лица волосы, хотя иеромонах был коротко стрижен. – Я всего лишь забрала собственное тело, и меня не волнует, что в нем устроилась ты.
– Знаешь, я могу убивать и со связанными руками.
– Ну конечно, можешь, госпожа Мариус. Только можешь ли ты убить уже мертвое тело? Сомневаюсь. Впрочем, у нас есть несколько часов до прибытия, так что можешь попробовать, чтобы провести время. Только не размажь краску, – указала она на свои румяные щеки.

Глава 21
Мико 

Молодой человек смотрел на меня из угла повозки. Кое-как натянутый полог защищал нас от дождя, но ветер все равно задувал влагу внутрь, и капающий с провисшего центра ручеек стучал по деревянным бортам. Юноша как будто ничего не замечал. Я даже хотела перебраться под дождь, чтобы увеличить расстояние между нами, насколько это возможно.
Судя по светлым волосам и правильным чертам лица, молодой человек был чилтейцем, но что делает чилтейский священник на этом берегу реки Цыцы? Его руки были скованы цепями, как и мои, но с ним явно хорошо обращались, не как с обычным пленным, захваченным тем же патрулем.
Он смотрел на меня не мигая, но как будто не осознавал моего присутствия. Взгляд человека, чьи мысли бродят где-то далеко, и лишь его постоянно сжимающиеся и разжимающиеся челюсти выдавали, что он жив.
Повозка тряслась по колдобинам дороги, по обеим сторонам скакали солдаты. Я пыталась спросить, куда мы едем, просила ослабить цепи, врезавшиеся в запястья, даже спрашивала, кто этот неразговорчивый юноша. Но мои вопросы проигнорировали, и мы ехали дальше к человеку, встречи с которым я страшилась. Куда бы меня ни везли, я знала, к кому.
К Дзаю.
– Он называет себя императором Кином Ц’аем Вторым.
Я не сразу поняла, что молодой человек заговорил, так мало изменилось выражение его лица.
– Я сказал, что он называет себя императором Кином Ц’аем Вторым, а не Дзаем. Так предложил его дед. – Я хмыкнула, но молодой человек продолжил: – Ведь какой генерал захочет сражаться за неизвестного и неоперившегося мальчишку?
В конце фразы он поморщился и стиснул зубы.
Неужели мое волнение из-за того, куда меня везут, настолько очевидно? Я что, произнесла имя Дзая вслух?
Я прищурилась, рассматривая его привлекательные черты и взъерошенные волосы.
– Кто ты?
По-прежнему глядя скорее сквозь меня, чем на меня, он ответил:
– Мико Ц’ай, дочь императрицы Ханы и Катаси Отако, рожденная весной…
– Я знаю, кто я, – огрызнулась я, но сердце заколотилось при упоминании моего настоящего отца. – Я спросила, кто ты такой.
Он снова поморщился. Быстро поморгал, пытаясь сфокусировать взгляд.
– Мико? Ого! – Он засмеялся, но тут же охнул от боли, хотя ран видно не было. – Как забавно Бог расставляет свои фигурки на доске. Мико Ц’ай. Что ж, ты появилась очень вовремя.
– Появилась? – Я звякнула цепями. – Меня схватили на дороге, я здесь не по своей воле.
– Да, и мне жаль, но у меня не было другого выхода. События разворачиваются быстрее, чем я ожидал.
Я уставилась на его рассеянную, но полную ликования улыбку.
– Не было другого выхода? О чем ты вообще говоришь? Кто ты такой?
– Лео. Лео Виллиус.
Доминус Лео Виллиус. Человек, за которого матушка хотела выдать меня замуж в качестве цены за поддержку чилтейской армией претензий Танаки на трон. Я раздвинула губы и снова сжала их, сердце билось слишком быстро. Танака привез тело Лео Виллиуса в качестве трофея. Оно лежало рядом с Танакой в святилище, но совершенно не было похоже на молодого человека, глядящего на меня из угла повозки.
Тянулась тишина, прерываемая лишь нескончаемым стуком дождя, капающего сквозь провисший тент. Колесо с брызгами плюхнулось в яму, и повозка резко качнулась из стороны в сторону.
– Твой брат схватил и убил моего телохранителя, – наконец произнес он, не сделав попытки ухватиться за что-нибудь, несмотря на тряску. – Но все равно печально слышать о том, что с ним случилось. С твоим братом. Чудовищная потеря для семьи.
Я проглотила комок в горле и кивнула в ответ на ласковые слова. Лео Виллиус больше не казался рассеянным, но продолжал сжимать и разжимать челюсти и кулаки в четком ритме.
– К сожалению, – сказал он, не дождавшись ответа, – когда я пешком добрался до Коя, было уже поздно. Мы могли бы еще спасти положение, по крайней мере, я на это надеюсь, но… – Он пожал плечами и дернул связанными руками, показывая степень своего отчаяния. – Думаю, все уже зашло слишком далеко, чтобы политический брак мог что-либо изменить, а ты как считаешь?
Мне пришлось согласиться, но слова не сумели пробить сковавший горло комок, средоточие гнева, печали и вины. Несмотря на любезные заверения в мирных намерениях, доминус Лео Виллиус был на поле боя у Рисяна и не был похож на кающегося священника.
Дернув головой, он отбросил с лица волосы цвета соломы и уставился на дождь.
– Не могу представить худшую погоду для сражения, – сказал он через некоторое время, когда телега прыгала на ухабах все больше раскисающей дороги. – Но императору Дзаю… в смысле, императору Кину Второму выбирать не приходится. Если он не докажет своим генералам, что способен отбить город, они найдут другого предводителя. – Он посмотрел на меня, как будто только что с радостью и удивлением обнаружил мое присутствие. – Ой, правда! Новый предводитель. Как вовремя ты появилась, как раз в час нужды!
– Я не собираюсь отнимать ни у кого лидерство на юге.
– Ах, нет? После взятия города моральный дух совсем упал. Генералы спорят друг с другом. Одни хотят отбить Кисию, другие считают, что достаточно удержать границы. Некоторые поддерживают Дзая, а другие смеются над ним, называя мальчишкой. Лорд Оямада мало кому нравится, как и попытки мальчишки стать самостоятельным, играть в императора, в то время как генералам нужна марионетка, которая будет делать, что скажут.
– Откуда ты все это знаешь? И зачем говоришь мне?
– Знания важны. А без них как ты сможешь поступать правильно, как того желает Бог?
– Какая мне разница, чего хочет Бог? Даже если бы меня это интересовало, кто теперь знает, что правильно, а что неправильно?
Чилтейский священник пожал плечами в светлом льняном одеянии.
– Зависит оттого, чего ты хочешь. Ничто так не настраивает людей друг против друга, как война.
Мне не хотелось соглашаться. Хотелось сказать ему, что перед лицом врага кисианский народ сплотится, будет бороться плечом к плечу за свою землю и свободу, но не успела злость сорваться с языка, как попала в ловушку воспоминаний о предательстве светлейшего Бахайна. И о том, как я едва сбежала из Коя живой из-за гнева моей матушки. И как я отвернулась от Дзая, обманула его, оттолкнула и украла у него трон, который считала своим, полагая, что лучше Дзая сумею драться за Кисию.
– Не волнуйся, – сказал Лео, обернувшись ко мне с блаженной улыбкой. – Что бы ни случилось, в конце всегда ждет Бог.

* * *

Единственный шатер находился на вершине холма, на жестоком ветру хлопал алый флаг. По краям небольшой поляны стояли солдаты, их влажные дождевики блестели на солнце. Лиц я не видела, просто гордо стояла под их взглядами, несмотря на грязную, вымокшую одежду, и по привычке пересчитывала их. В поле зрения было двадцать солдат, а значит, всего их около тридцати. Непохоже на армию. Тайная встреча в последних лучах солнца, и только эти люди расскажут нашу историю для летописей. Если будет что рассказывать.
Я выбралась из повозки, связанные руки лишили меня даже подобия изящества. Доминус Лео Виллиус последовал за мной, как будто был у себя дома, хотя находился на кисианской земле, в окружении кисианских солдат, у кисианского шатра с кисианским драконом на развевающемся флаге. Ледяной страх пробирал до костей. Мы с Дзаем расстались друзьями, но последующие события все изменили.
Я не сделала ни шагу к шатру, пока солдат не схватил меня за руку. Без этого я бы никогда не подошла, предпочитая неизвестность. Я ошиблась в Бахайне, а без Мансина, без Раха, даже без Чичи осталась в полном одиночестве. Чилтеец за моей спиной не добавлял спокойствия. Остаток пути он то гримасничал, то напевал траурную мелодию.
Через хлопающий полог шатра проникали золотистый свет и бормотание голосов. Мой страж откашлялся.
– Ваше величество, мы…
– Приведите ее.
Стражник резко захлопнул рот, клацнув зубами, и, не выпуская моей руки, подтолкнул меня перед собой. Мне по-детски хотелось врасти ногами в землю, отскочить назад и закричать, что я не пойду и никто меня не заставит, но такое поведение было бы недостойно. Носи маску. Живи в маске. Стань маской. Матушка почти ничему меня не научила, кроме того, как скрывать мысли и страхи под ледяной гордостью.
Поскольку отдернуть полог было некому, меня толкнули прямо на него, и я ощутила сухость просторного шатра, прежде чем охранник переместил руку к моему плечу, так что от неожиданности мои колени подогнулись. Я тяжело рухнула на потрепанную, колючую циновку.
– Мы нашли ее на дороге у реки, рядом с Мейляном. В точности как сказал священник, – сообщил охранник и, не обращая внимания на довольное хмыканье стоящего за нами Лео, добавил: – В обществе левантийца.
– Только одного? – раздался знакомый голос, хотя тон был более резким. Более уверенным. Я подняла голову, разглядывая роскошную императорскую мантию Дзая, а над ней – лицо, такое же юное, каким я его помнила. С нашей последней встречи у Дзая не было времени повзрослеть, но теперь на меня смотрел уже другой мальчик. Возможно, он думал то же самое и обо мне. А может, ему было плевать.
– Только одного, ваше величество, – ответил солдат. – Судя по его виду, беглец. У него даже не было лошади.
Дзай фыркнул.
– Что-нибудь еще?
– Нет, ваше величество.
– Тогда отпустите доминуса Лео Виллиуса, – приказал Дзай. – Он выполнил свою часть сделки.
Последовала пауза, недостаточно долгая, чтобы быть возражением, но явно показавшая недовольство солдата за моей спиной. Достаточно долгая, чтобы император Дзай Ц’ай царственным жестом наклонил голову, словно в ожидании, осмелится ли солдат возмутиться. Тот не осмелился, и сзади звякнули цепи, а затем последовал шорох шагов и раздался голос доминуса Виллиуса:
– Рад был вам услужить, ваше величество. Да направит вас Бог на верный путь.
После краткого шелеста шагов и шелкового полога молодой священник и солдат ушли.
– Я же просил вас его не отпускать, – сказал лорд Оямада. Дед и регент мальчика нависал за его спиной и больше напоминал громоздкую мебель. Похоже, они пришли сюда в спешке, ничего с собой не взяв – только они вдвоем и шелковая клетка, в которой можно скрыть эту встречу от всего мира. – Теперь все сочтут вас слабым.
– Лучше пусть считают слабым, чем человеком, который лжет, обманывает и нарушает договоренности.
Последовало молчание. Молчание и немигающий взгляд незаконнорожденного сына и наследника Кина Ц’ая. Я тоже посмотрела на него, решив не отворачиваться, не признавать, как стыдно мне стало от его упрека.
– Принцесса Мико, – наконец произнес он.
– Принц Дзай, – парировала я, ожидая увидеть хоть проблеск улыбки, но тщетно.
Наоборот, он сжал губы в еще более тонкую линию, и я впервые увидела проступившего в нем императора Кина. Такой же острый упрямый подбородок, и хотя в глазах пока еще не сверкала та же ярость, он скоро узнает, какой мощной движущей силой бывает ненависть, как узнали это его отец и мой.
Лорд Оямада выступил вперед.
– Это император Кин Второй, – рявкнул он. – И вы должны склониться и поприветствовать его как полагается.
– Нет, – сказала я. – Я не склонюсь. – Он уже готов был разразиться гневной тирадой, но я его перебила: – Я не оскверню свою честь клятвой верности императору, которому не хочу быть верна, не стану повиноваться императору, за которого не могу сражаться.
Мои слова были словно кулаками, настолько они оглушили обоих. Дзай пришел в себя первым. Сбросив личину взрослого, он обиженно уставился на меня, как ребенок, которого я помнила.
– Похоже, вы не стеснялись мне врать. Очень умно было с вашей стороны обманом заставить меня уехать, чтобы вы могли украсть мой трон. Сколько времени уже был мертв мой отец? Неужели вам не приходило в голову, что я захочу увидеться с ним, прежде…
– Он умер до вашего приезда, и если бы ваш трон не забрала я, это сделал бы светлейший Батита. И от вашего имени отдал бы половину империи без борьбы.
– Вместо того чтобы отдать ее после сражения, потеряв столько солдат.
– Я хотя бы попыталась. А он заставил бы нас сбежать, как детей.
– И поэтому вы пустили стрелу ему в голову?
– Да! И сделала бы это еще раз.
Я хотела сохранять спокойствие. Если таковы были намерения и Дзая, мы оба потерпели неудачу. Он больше не стоял прямо, а наклонился, чтобы изливать свою злость мне в лицо, а я обнажила зубы, которые обычно прятала под фальшивой улыбкой. Носи маску. Живи в маске. Стань маской.
Я перестала задерживать дыхание и выдохнула.
– Так делу не поможешь, – сказала я. – Кисии грозит полное уничтожение, а мы ссоримся как…
– Как дети? – ощетинился мальчик. – Я бы не назвал детским поведением злость на убийцу моего дяди и регента.
Я приготовилась бросить ему в лицо преступления его отца, описать сцену в тронном зале Коя, когда император Кин приказал немедленно казнить моего брата, но, хотя от ярости меня била дрожь, я промолчала. Мы с Танакой всегда говорили, что император Кин и наша матушка ослабили Кисию своей взаимной ненавистью, чем бы она ни была вызвана. Мы кивали, соглашаясь с этим, и поклялись, что не будем такими, что при нашем правлении Кисия перестанет быть слабой и разделенной. А теперь я действовала по тому же сценарию, который привел к падению империи.
Лео Виллиус был прав.
Медленный и глубокий вдох утихомирил гнев, сменившийся отвращением.
– Мы должны быть выше этого, Дзай, – сказала я и даже примирительно протянула бы руки, если бы они не были так крепко связаны. – Если мы не объединим Кисию, чтобы она сражалась как единое целое, тогда можно с тем же успехом просто отдать ее левантийскому императору, прямо сегодня.
– Объединить Кисию? – громко повторил лорд Оямада, сделав шаг вперед, чтобы вступить в разговор. – Север потерян, а юг уже един под властью нашего императора. Вы украли трон и утратили его. Вам никогда больше не позволят это повторить.
– Север потерян, только если мы готовы его отдать! Светлейший Бахайн использует левантийцев в собственных целях, но те, кто поддерживает его и сражается за левантийского императора, делают это лишь потому, что не имеют другого выхода. Или потому, что при выборе между императором-чужаком и Ц’аем они выбирают варваров.
– Значит, они изменники.
– Нет, они делают то, что считают лучшим для своих родных и людей, работающих и живущих на их землях. Император Кин подавлял всех, кто открыто поддерживал притязания на трон Отако. С какой стати они решат, что вы чем-то лучше?
У мальчика отвисла челюсть.
– Левантийцы нас атаковали!
– Нет, нас атаковали чилтейцы. Бахайн и левантийцы просто использовали и нас, и чилтейцев.
Дзай отвернулся и сделал несколько шагов взад-вперед, явно озадаченный, но лорд Оямада не сдвинулся с места и изогнул тонкие губы.
– Теперь вы оправдываете изменников и варваров-захватчиков?
– Просто говорю правду, лорд Оямада.
Тот наклонился и проревел:
– Правда в том, что перед нами изворотливая стерва Отако, которая скажет что угодно, лишь бы добиться своего. Однажды мы вас уже недооценили, но больше этого не повторится. Теперь Дзай – император Кисии и…
– Половины Кисии.
– …ему не нужна змея вроде вас…
– Половины, которая замерзает зимой и отрезана почти от всех торговых путей.
– …нашептывающая в ухо, только и ждущая подходящего момента, чтобы убить его, как убила…
– И надолго ли, по-вашему, хватит запасов продовольствия? – продолжила я, обращаясь к расхаживающему туда-сюда Дзаю, пока регент все неистовствовал.
– …светлейшего Батиту. Лучший Отако – это мертвый Отако. Император Кин…
– А чтобы пережить зиму, придется выбирать, что важнее защитить – рисовые поля или рыбацкие деревушки, своих подданных или столицу, и все это – зная, что вы войдете в историю как император, позволивший левантийцам забрать пол-империи.
– …знал, что он делает, когда…
Дзай напустился на нас обоих:
– И что, по-вашему, я должен сделать? Я могу оборонять эту границу, но не сумею победить левантийцев в сражении, тем более если их поддерживает войско светлейшего Бахайна. В Рисяне вы сами это доказали, и я не спешу повторять ваши ошибки.
– На вашем месте я сражалась бы! Заключила бы мир не с завоевателями, а со мной. Вместе мы сможем…
– Вместе? – усмехнулся Оямада. – Вот как, вместе. Так вы предлагаете союз?
– Другого пути нет.
Лорд Оямада ухмыльнулся и снова оттеснил внука, пусть тот и был императором.
– Не сомневаюсь, вы в курсе, что традиционно в таких случаях каждая сторона выкладывает что-то на стол переговоров. У нас есть солдаты, земля, деньги и продовольствие, а еще есть император с верными подданными. А что можете предложить вы, кроме запятнанной фамилии, которая здесь не в цене?
Это было все равно что выслушивать матушку. Я столько лет слушала, как она поносит Ц’ая, само рождение императора Кина, его союзников. Узурпатор, вот как его называли, генерал, ставший императором. Но простой народ его любил. Сражался за него. И до последней минуты верил, что Кин защитит от чилтейского завоевания. Насколько все изменилось бы, если бы император и императрица Кисии забыли о своих разногласиях и действовали сообща. Я не хотела выходить замуж, не хотела идти по пути жертвенного долга, этот путь уже подкосил мою мать, но мы еще могли действовать совместно. Как брат и сестра, как собирались когда-то мы с Танакой. Мы должны. Иного выхода нет.
Я встала, по-прежнему со связанными руками.
– Вы забыли, что я и Отако, и Ц’ай, – сказала я, в кои-то веки порадовавшись своему высоченному росту. – Мой род происходит из глубины времен, и даже для генералов-южан это кое-что значит. Император Кин Ц’ай Первый. Император Тянто Отако Четвертый. Император Лан Отако Третий. Император Ямато Отако. Император Цубаса Отако. Помните? Сколько из них носили фамилию Ц’ай? Если вы хотите получить Кисию обратно, я вам нужна. Я проиграла в Рисяне и могу проиграть здесь, но вместе у нас получится.
– Нам не нужна девчонка-переросток, бастард и дочь предателя, – выплюнул лорд Оямада. – Если Дзай объявит вас своей невестой, он…
– Я не предлагаю себя в жены, – сказала я, и гнев на человека, смотрящего на меня, как на букашку, разгорелся с новой силой. – Я предлагаю союз.
Дзай отвернулся, его щеки пылали. Лорд Оямада расхохотался.
– Союз! Не брак, просто союз, столь же туманный, сколь и опасный. Так что вы предлагаете? Два императора? Каждый будет править половиной империи? А когда вы выйдете замуж за другого, придется снова передавать трон? Нет. Поверить не могу, что мы вообще это обсуждаем. Император Кин правил Кисией больше тридцати лет. Народ его любил. Перед вами стоит его законный наследник, а вы разглагольствуете о союзах, когда должны склониться у его ног, умолять сохранить вам жизнь и предлагать служить ему, как он того потребует.
– Я не обесчещу себя подобными просьбами. Моя жизнь – ничто по сравнению с выживанием империи. Если бы моя смерть могла спасти Кисию, я бы с гордостью пошла к палачу.
Лорд Оямада фыркнул.
– Прекрасная речь. Ваша смерть раз и навсегда положила бы конец раздорам и метаниям, и если этого недостаточно, значит, на самом деле вы беспокоитесь не о Кисии.
– Я уже объяснила, что моя смерть к этому не приведет. Если левантийский император будет хорошо обращаться с северянами, они предпочтут его и Бахайна, а не очередного Ц’ая. В особенности такого юного. Я не стану умирать ради этого, потому что, получив власть, могу снова завоевать их сердца.
– Вы пойдете к палачу, хотите вы того или нет, изворотливая змея.
– Дзай, – сказала я, глядя не на разбушевавшегося лорда, а на мальчика в одежде взрослого мужчины. – Вы слушаете не тех советчиков. Вы слишком долго жили вдали от мира и учились только по книгам. Следуйте советам не тех, кто сожжет Кисию, лишь бы увидеть, как умерли все Отако, не тех, кто обманет вас ради собственной власти, а тех…
– Кто уже меня предал? – перебил Дзай с обиженным взглядом. – Кому я решил довериться, несмотря на разумные советы опекунов?
От его слов я онемела. Казалось, все это было так давно. Возможно, для меня. Но не для него.
– У меня не было другого выхода, Дзай, – сказала я. – Я не бросила бы половину империи ни тогда, ни сейчас. Ребенок не может…
– Ребенок не может возглавить битву за Кисию. Ребенок не может править во время войны. Да, мне постоянно это твердят. Советники, может, и не говорят это мне в лицо, но я не дурак. Но скажите, сестра, сколько раз вам говорили, что вы не можете править, родившись девочкой?
Я открыла рот и застыла, не в силах вымолвить ни слова, а сердце щемило от правдивости его вопроса. В его глазах снова вспыхнул гнев.
– Вы даже не дали мне попытаться! – продолжил он, смахнув выступившую от ярости слезу. – Вы не пытались мне помочь. Не предложили поддержку. Просто избавились от меня, как от назойливого мальчишки, каким я и был, и украли мой трон, мой титул, мою империю, и все это – чтобы отправиться на великую битву. Ведь вы хотели доказать, что женщина тоже на это способна.
Дзай отвернулся, махнув алой мантией по старой циновке.
– Разговор окончен.
– Я пошлю за Мото, – начал Оямада. – Он может ее каз…
– Нет, – отрезал Дзай, и ликующее выражение сползло с лица лорда Оямады. – Нет, мы отвезем ее в лагерь. О моем правлении могут говорить что угодно, но только не обвинять меня в бесчестии. Как бы я к ней ни относился, принцесса Мико заслуживает подобающую казнь. У всех на глазах, чтобы положить конец слухам.
На лицо лорда Оямады вернулась тень торжествующей улыбки.
– Мудрое решение, ваше величество.
– Дзай, – начала я. – Я…
– Император Кин, или его величество, – рявкнул мальчик – похоже, гнев захлестнул обиду. – И я сказал, что разговор окончен. Вы не можете сказать ничего, что я хотел бы услышать. Мы сегодня же вернемся в главный лагерь, и утром вас казнят, как подобает вашему титулу и происхождению. А я наконец-то добьюсь того, чего не сумел даже мой отец, – полностью и окончательно уничтожу род Отако.

Глава 22
Дишива 

Тафа сделала правильный выбор. Слишком правильный, учитывая мои растущие сомнения насчет дезертиров. Помимо себя, она отобрала Бална и Кехту эн’Охт – двух Клинков, которые дольше всех служили под началом Йисс, прежде чем стали моими, чтобы охранять императора; Яфеу эн’Инжита и Якан э’Кару – оба покинули свои гурты, чтобы поступить ко мне; и четырех Яровенов – Моше, Эси, Шению и Локлана.
Мучаясь сомнениями из-за своего задания, я наблюдала, с кем они скачут рядом, с кем разговаривают, и мысленно рисовала альянсы.
Когда мы добрались до пещер, Ясс рассказал мне все, что знал о дезертирах, хотя я чувствовала себя уязвимой, вооружившись его знаниями, но без него самого. Он пострадал из-за меня. Помог мне тащить избитого и связанного Лео по бесконечным подвалам, пещерам и потрепанному бурей склону горы. Потом мы расстались, ведь кто-то должен был проследить, чтобы Лео не умер.
К тому времени как я вернулась через подземные пещеры, связывающие особняк с горами, уже почти светало. Госпожа Сичи постаралась убраться в моей комнате, но в ней все равно стоял запах крови и блевотины. Мне отчаянно нужно было поспать, но перед встречей с Клинками за утренней трапезой хватило времени только помыться.
В первый день всю работу взял на себя Итагай, пока я дремала в седле.
Тем вечером в лагере стояла напряженная тишина, чувство тревоги не оставляло нас и на второй день, не отступило оно, и когда я увела девятерых Клинков с дороги к храму с цепями, свисающими с крыши, в точности как и описал Ясс, который доверился мне, не требуя рассказать подробности задания. Как я твердо решила доверять Лашак, так и он безраздельно доверился мне. Больше у нас ничего и не осталось, только доверие, последний оплот перед страхом.
Ясс дал мне очень точные указания и заставлял снова и снова повторять приметные особенности ландшафта, которые следует искать. Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду. Дезертиры не могли далеко углубиться в болота, сказал он, потому что дожди превратили каждую лужу в озеро, но всего полдня пути от дороги, и они могли скрыться и от путешественников, и от солдат. Когда я спросила его, почему именно в этом месте и что они там делают, он просто бросил взгляд на связанного Лео и устало пожал плечами.
– Они ведь левантийцы.
Мы двигались по тропе, и чем сильнее углублялись в лес, тем темнее он становился, деревья смыкались вокруг нас как настороженные враги. Никто не повышал голос громче шепота, и каждое слово было наполнено жалобами на липкую духоту, запахи или бесчисленных комаров, преследующих нас повсюду.
Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду.
На развилке мы свернули направо и спустились по склону холма к изрезанному дереву. Сосредоточившись на пути, я не заметила, как на раскисшей тропе со мной поравнялся Локлан.
– Скоро нужно будет разбить лагерь, капитан, – прошептал он, и от неожиданности я подскочила. – По этой грязи тяжело двигаться, и лошадям нужно отдохнуть. – Он показал на узкую щелочку неба, открывшегося в нависающих тучах. – Скоро стемнеет.
Радуясь возможности отложить решение судьбы дезертиров до утра, я обернулась и приказала остановиться. Никто не ворчал, вопреки моим ожиданиям. Девять Клинков просто тихо занялись своим делом, и это молчаливое повиновение странно тревожило. Балн и Кехта нашли поляну между двумя большими деревьями, и пока они вырубали мелкие кусты и убирали камни, Моше проверил окрестности. Шения, единственная из Яровенов, кого заклеймили в изгнании, помогла Локлану с лошадьми, Якан пошла за хворостом, а Эси и Тафа отправились на поиски чистой воды, их болтовня вызвала сомнения в моей оценке их преданности. Лишь Яфеу вызывающе уставился на меня. Спешившись, я не могла долго его избегать.
– Что, Яфеу? – спросила я, перед этим глубоко вздохнув, чтобы собраться с духом.
– Мы должны разведать, где находится лагерь дезертиров, капитан.
Приятно, что хотя бы насчет одного из них я не ошиблась в предположениях.
– С риском предупредить их о нашем появлении? – сказала я, чтобы убедиться наверняка, и он ответил хмурым взглядом. – Нет, я не считаю это разумным, но, если это успокоит твои страхи, я собираюсь поговорить с ними, прежде чем… принимать поспешные решения.
Его взгляд смягчился.
– Успокоит, капитан. Я не… Не думаю, что мы должны… – Он осекся и подозрительно огляделся. – Кое-кто говорит, что нужно устроить засаду. Или напасть в ночи.
– А кто-нибудь еще разделяет… твое отвращение к этому?
– Думаю, Эси, – понизил голос он. – Она рассказала, как Божье дитя наставил на нее клинок. Она считает, что он слишком сильно влияет на Гидеона и разделаться с дезертирами хочет именно он, а не наш гуртовщик.
Я не стала говорить ему про Лео.
– Точно, – согласилась я. – Локлан в любом случае будет на моей стороне, думаю, Шения тоже.
– Да, но Балн – человек императора. И Моше. Охты верны Гидеону, и, боюсь, они…
– Нет, – громко прервала его я. Балн и Кехта как раз возвращались через поляну. – Думаю, сегодня нам понадобятся кисианские шатры, хоть я их терпеть не могу. Поставь их в стандартном порядке, чтобы не пугать лошадей.
Нужно отдать должное Яфеу – он сомкнул кулаки в приветствии и ответил:
– Да, капитан.
А потом снял туго скатанный шатер с седла Итагая.
– Я тебе помогу, – сказал подошедший Балн. – Кехта говорит, что справится с охотой без меня, потому что я слишком шумный.
– Так оно и есть, – сказала Кехта, сурово покосившись на него. – Разве хороший охотник будет все время петь?
– Лучший охотник.
Она фыркнула и кивнула мне, взяла с седла лук и зашагала обратно по поляне.
– Она отличная охотница, капитан, – сказал Балн, вероятно, неправильно поняв мой хмурый взгляд. – Лучшая охотница среди Охтов за долгие годы, по крайней мере, с тех пор как мы начали ловить рыбу на побережье. – Он засмеялся. – Если поблизости есть добыча, она ее найдет.
Я выдавила улыбку. Я попросила Тафу отобрать Клинков, которые не моргнув глазом сделают то, о чем я их попрошу от имени Гидеона, но чем больше я сомневалась в нашей миссии, тем больше сомневалась в них. А теперь, когда выяснилось, что не только мной овладели сомнения, положение лишь усугубилось.

* * *

Хрупкий мир продлился до утра. Точнее, до того момента, когда я объявила, что сначала пойду поговорить с дезертирами одна.
– Но… – буркнул Балн эн’Охт, как будто на мгновение позабыл все слова. – Но ведь нас только десять, а сколько их – знают только боги, капитан. Все могло бы получиться, только потому что мы лучше вооружены и застанем их врасплох. Если ты пойдешь туда, то выдашь наше присутствие, и мы столкнемся с превосходящими силами.
– Мне приказали разобраться с исходящей от дезертиров угрозой, – сказала я. – И если есть способ сделать это без кровопролития, я им воспользуюсь. Сейчас нам нужны все Клинки, на которых можно рассчитывать. Ги… Его величество не поблагодарит нас за то, что лишили его левантийцев, но если кто-то из вас считает по-другому, тогда самое время бросить мне вызов.
Я сердито взирала на них. На всех лицах было написано недовольство в разной степени, но никто не решился посмотреть мне в глаза над остывающими углями. Кроме Бална. Наши взгляды встретились на долгое и напряженное мгновение, и я подняла брови.
– Ну, так что? Есть желающие?
– Нет, капитан, – ответил Яфеу, а за ним и Шения, и ее лицо больше не выглядело таким юным, когда она обвела взглядом остальных Клинков, бросая собственный вызов.
Локлан поспешно покачал головой, и хотя все Охты колебались, Балн не бросил вызов, и тогда Тафа и Кехта пробормотали, что тоже не будут. Моше э’Яровена я унаследовала с Третьими Клинками, но он никогда не был почтительным воином. Затаив дыхание, я ждала его решения, и в конце концов последовал отказ. Остальные быстро последовали его примеру. Я по-прежнему оставалась их капитаном, но по стуку собственного сердца понимала, насколько близко была к потере звания.
– Ладно, – сказала я. – Чтобы съездить туда и обратно, уйдет почти все утро, но если повезет, мне быстро удастся уговорить их сдаться Гидеону, и никто не умрет. А если что-то пойдет не так, они поверят, что я единственный посланник, мы все равно сумеем напасть неожиданно.
– А если они тебя убьют? – спросила Якан, затоптав уголек сапогом.
– Если к ночи я не вернусь, командиром станет Локлан, раз здесь нет Кеки.
Локлан в ужасе вытаращился на меня, и мне захотелось избавить его от этой ответственности. Он был хорошим конюхом, достаточно хорошим, чтобы однажды стать гуртовщиком, если прежде Балн не перережет ему глотку в поединке. Если бы я могла назначить другого охотника, Локлану не пришлось бы брать все на себя, но душа Кхема до сих пор была заперта в теле, и с этим ничего не поделать без вмешательства заклинателя лошадей.
– Локлан будет за старшего до моего возвращения.
Все подняли в приветствии кулаки, даже Моше и Балн, когда я сурово зыркнула на них. Похоже, мне нужно вернуться быстро и с хорошим результатом, иначе миссия полетит коту под хвост быстрее, чем получит нагоняй Клинок, задремавший в карауле.
Дав указание поохотиться на случай, если после моего возвращения придется кормить больше ртов, я проверила упряжь Итагая, дважды проверила седло, трижды – лежит ли священная книга в седельной сумке, и углубилась в болота. Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду. Накануне днем мы проехали все эти места, не считая большого валуна. Ясс сказал, что за ним я найду лагерь дезертиров, у крутого склона. Следуй по тропе, сказал он, даже если кажется, что она водит тебя кругами. Так и было, но я верила ему и понукала Итагая по грязи, под моросящим дождем, и так часто разворачивалась в седле, глядя назад, что конь волновался. Но только Балн провожал меня взглядом, почти с вызовом, лишая меня уверенности. Кое в чем он был прав. Как и Гидеон. Как Яфеу и Ясс. У каждого была своя правда, но я не видела пути через эту трясину.
– Стой!
Схватившись за рукоять сабли, я поискала источник голоса. Его было нетрудно обнаружить, потому что юноша взгромоздился на ветку над тропой и не собирался прятаться. Все в нем выдавало левантийца, от цвета кожи до черт лица, но одет он был как кисианский солдат и носил длинные распущенные волосы. Несмотря на агрессивный окрик, он не потянулся к оружию, а наклонил голову, напомнив мне смущенного Раха.
– Ты кто? – окликнул меня он. – Выглядишь знакомо.
– Я капитан Дишива э’Яровен, командующий гвардией императора Гидеона.
Наверное, было бы разумнее не произносить последнюю часть, потому что появившаяся на лице мальчишки улыбка узнавания сменилась враждебным и хмурым взглядом, и он вытащил из-за спины лук.
– Тогда говори быстро, иначе я пущу стрелу тебе в глаз.
– Я пришла поговорить. Меня прислал Ясс.
Он приложил стрелу к тетиве, но, хотя и мог бы нацелиться мне в глаз, опустил ее так, чтобы она попала в грязь у ног Итагая.
– Ясс?
– Ясс эн’Окча. Он стал моим Клинком, чтобы тайно переправлять вам припасы.
Лук опустился еще чуть ниже.
– Этого маловато.
– Почему бы тебе просто не пропустить меня, чтобы я могла поговорить с вашим командиром. Ты всегда можешь выпустить стрелу мне в спину, если я окажусь предателем.
Седельный мальчишка, казалось, поразмыслил над этим предложением, а потом, не выпуская из рук лук, спрыгнул с ветки.
– Это верно, – сказал он. – Но я знаю, Рах тебе доверял, и дам пять минут, чтобы объясниться, прежде чем выстрелю. Это его я здесь поджидал.
– Раха?
– Да. Я Тор э’Торин. Наверное, ты меня не помнишь, но я был переводчиком у коммандера Брутуса.
Воспоминания о чилтейских коммандерах причинили жгучую боль, застав меня врасплох. Усталость и болезни, позор и унижения. В горле встал комок горя, и я не успела проглотить его, чтобы ответить, однако седельный мальчишка продолжил, как будто не заметив, как окоченела каждая моя мышца:
– Рах – один из немногих левантийцев, кто был ко мне добр, – заявил он слегка воинственно. – По крайней мере, раньше.
Он сжал губы и нахмурился, глядя в пространство, вероятно, из-за слов, которые так и не произнес. И эти слова царапали мне сердце.
– Раньше?
Рах и ко мне был добр.
– Он оказался не таким, как я думал, – презрительно фыркнул Тор. – Последовал за кисианской императрицей, вместо того чтобы сражаться за свой народ. – Он плюнул на землю. – Я оставил их в Сяне и поспешил сюда, драться за то, на что он наплевал. Но… мне кажется, он скоро меня догонит.
Его лоб разгладился, и Тор пробежался взглядом по Итагаю и моим седельным сумкам, а потом снова посмотрел на мои сабли. Лук завибрировал в крепкой хватке.
После долгой паузы он опять фыркнул.
– Ладно, пошли, отведу тебя к Эзме.
Имя ничего для меня не значило, но в изгнании было столько левантийцев, что это совершенно неудивительно.
– Эзма? – переспросила я. – Это она здесь главная? Из какого она гурта?
– Нет, здесь нет главного, – ответил он, проигнорировав вторую часть вопроса. – Но Эзма любит приветствовать вновь прибывших, ну и проверять их, сама понимаешь.
Мне не понравилось, как это прозвучало, но выбора не было, и я последовала за Тором по тропе мимо теснящихся деревьев, с которых на головы капали остатки ночного ливня. Тор больше ничего не прибавил, молча шел впереди Итагая, время от времени оглядываясь, словно ожидал, что я сбегу.
– Ну вот и пришли, – сказал он при виде большого валуна, который упоминал Ясс. – Добро пожаловать к последним истинным левантийцам.
Тор ускорил шаг по короткому склону, шлепая кисианскими сандалиями по грязи.
Балн называл их недисциплинированными. Плохо подготовленными к сражению. Говорил, что им не хватает ресурсов. Кучка отчаянных и заблудших левантийцев, скрывающихся в болотах и умирающих от незнакомых хворей. Я знала, что ресурсов у них достаточно, но все равно не ожидала увидеть больше сотни Клинков, крепких и дисциплинированных, как самый педантичный гурт. С одной стороны лагерь защищала крутая скала, а с другой – быстрая река с питьевой водой, настоящий рай посреди болот. Левантийцы занимались лошадьми, свежевали недавно пойманную добычу, разделывали рыбу и даже пилили бревна. Я так редко видела левантийцев за этим занятием, что вытаращила глаза. Они занимались строительством. Не просто устроили лагерь, а возводили дома.
Многие прервали свои занятия и уставились на меня, а я слишком поздно сообразила, что стоило снять плащ императорской гвардии. Тогда я пришла бы от своего имени, а не как представитель Гидеона, и я снова начала разрываться между двумя своими сущностями. Дишива, которая служит императору ради будущего левантийцев, любой ценой. И Дишива, которой улыбнулся бы Рах.
Мне пришлось собрать всю свою гордость, чтобы не согнуться под взглядами стольких левантийцев, пока я следовала за Тором в маленькую хижину недалеко от входа в лагерь. Там ждал кисианский малыш с солнечной улыбкой, протягивая руку, чтобы принять поводья Итагая. Я посмотрела на Тора, но он молчал, и я отдала поводья, радуясь возможности ускользнуть от перешептываний и пристальных взглядов. И необходимости смотреть на левантийцев из всех гуртов, живущих вместе. Вместе созидающих.
– Что это за ребенок? – прошептала я, шагнув внутрь. – Ему можно доверить Итагая?
– Исиро? Просто мальчик, Беджути нашли его по пути сюда. Его семья умерла, и за ним некому было присмотреть, вот они и взяли его с собой. До моего приезда у них не было переводчика, так что малыш научился нашему языку, просто слушая. Это потрясающе.
В тени кто-то откашлялся, и я прищурилась.
– Ой, прости, Эзма, – сказал Тор и поприветствовал женщину, чей силуэт я едва различала в полумраке.
– Это капитан Дишива э’Яровен, командир императорской гвардии Гидеона, но она просто хочет поговорить.
– Вот как.
Тон был отнюдь не приветливым. Женщина выступила вперед, и ее странный силуэт медленно обрел форму, которую я не ожидала увидеть по эту сторону моря Глаза. Как и Тор, она была левантийкой до мозга костей, с крепкой челюстью и изящными приподнятыми бровями, отражающими все эмоции, правда, в отличие от седельного мальчишки, она была не в кисианской одежде, а в традиционных левантийских доспехах, починенных полосками местной шерстяной ткани, новой кожи и даже шелком – как будто она использовала все, что попадалось под руку. У левого бедра висела пара левантийских сабель, хотя нож у правого был кисианским – вероятно, очередная замена утраченного. В отличие от заклейменных воинов, она носила длинные и распущенные волосы до пояса, а на макушке – корону из выдолбленной лошадиной челюсти, превращенной с помощью полосок кожи в круг, одна половинка которого была вырезана в форме рогов, торчащих по обе стороны головы.
Мои колени подогнулись сами собой, я упала на сухой тростниковый пол и сомкнула кулаки.
– Заклинательница!
Женщина не улыбнулась, но суровое лицо смягчилось при виде моих знаков уважения.
– Хорошо, что ты хотя бы не забыла свое наследие с той же легкостью, как некоторые, – сказала она, и в голосе прозвучала сталь, противоречащая мягкой внешности. – Чего ты хочешь, невольница Гидеона?
Я с опаской поднялась и раздвинула губы, но тут же снова их сомкнула. Чего я хочу? Другим я сказала, что пришла убедить дезертиров вернуться и пасть на колени перед Гидеоном, а если они откажутся, мы нападем. Теперь, оглядываясь вокруг, я осознавала, насколько смехотворными были обе идеи. Эти люди не собираются признавать Гидеона, и неудивительно, ведь их возглавляла заклинательница. А что касается атаки… Их слишком много, и лагерь хорошо укреплен. И у них есть заклинательница.
– Откуда ты? – промямлила я вместо ответа.
– Откуда и ты, надо полагать.
– В смысле… ты ведь не шла с чилтейской армией, как все остальные, правда? Я бы запомнила, если бы видела заклинательницу.
– Не шла. Когда уходишь в изгнание в одиночестве, то привлекаешь меньше внимания.
Я невольно прикрыла рот рукой.
– Изгнать заклинательницу? Как? Почему?
Только совет всех заклинателей может изгнать одного из своих, а я никогда в жизни не слышала о подобном собрании. И все же она стояла передо мной.
– Ты пришла не для того, чтобы говорить обо мне, – сказала она. – Наверное, ты принесла сообщение от своего императора? Он предлагает дары? Или смерть?
Мне не хотелось отвечать, но мои колебания были достаточно показательны.
– Ага, значит, смерть.
Тор фыркнул с порога.
– Я бы посмотрел, как ты попытаешься.
Мне пытаться не хотелось, но я не могла найти слов, чтобы все объяснить. Лео. Книга. Город, который вот-вот сожгут. Империя, которую Гидеон пытается для нас построить, – новый дом, чье существование под угрозой из-за этого лагеря, из-за того, что они не желают признать Гидеона. Будь я конем, заклинательница поняла бы все это с одного взгляда, но, пусть я ничем не напоминала лошадь, Эзма подняла руку и сказала Тору:
– Не надо так кровожадно, Тор. Глупо было бы думать, что эта Яровен пришла сюда объявить нам войну по собственной воле, вопреки приказам Гидеона.
– Он считает вас опасными, – сказала я.
Эзма улыбнулась и повела плечами, ее волосы рассыпались по плечам.
– Он прав. Я собираю дезертиров, с тех пор как вы пересекли реку вместе с чилтейской армией. Поначалу было всего несколько человек – Клинки, не желавшие драться за Гидеона, которые слишком боялись высказать это вслух. Один тут, другой там, все тайком убегали в ночь. Слишком мало людей, чтобы кто-нибудь заметил, когда столько полегло мертвыми. Но поток становился гуще, вот почему мы устроили здесь временный лагерь, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы принимать и защищать беглецов.
– Он считает, что вы собираетесь напасть.
Ее брови поползли вверх.
– Правда? Но какое мне дело до того, чем решил заняться в изгнании Первый Клинок Торинов?
– Он не в изгнании, – сказал Тор, встретив наши вопросительные взгляды вздернутым подбородком. – Мы пришли сюда одни из первых. Нас изгнали на один цикл, но после Гидеон сам не захотел возвращаться. Он уже завел здесь союзников. Строил планы. И меня продали чилтейцам как переводчика.
Я знала, что Гидеон пробыл здесь по меньшей мере три полных цикла, но меня удивило, что он предпочел плен возвращению. Однако я откликнулась именно на слово «переводчик».
– Переводчик! Да, конечно, ты ведь Тор!
– Я так и сказал.
– Да, Ясс говорил, что ты можешь быть здесь.
– Ясс? – переспросила заклинательница. – У тебя есть новости про Ясса?
– Да, – ответила я, не отрывая взгляда от Тора. – Он сказал, что ты будешь здесь и сумеешь помочь мне с книгой.
Тор посмотрел на Эзму, и оба озадаченно спросили:
– Какой книгой?
– Чилтейской священной книгой. Ой, а где же…
Я метнулась обратно на свет и обнаружила, что улыбающийся Исиро по-прежнему держит поводья Итагая, качая головой из стороны в сторону в подражание коню. Мальчик передал поводья мне, но я отмахнулась от него, сунула руку в седельную сумку и выудила оттуда обернутую в тряпку книгу. Через мгновение я снова была в хижине, и после солнечного света перед глазами все побелело.
– Вот эта книга.
Я протянула ее Тору, но он не сразу ее взял. Он снова посмотрел на заклинательницу. Ее лицо застыло как маска и ничего не выражало.
– А что такого важного в чилтейской священной книге?
– Думаю, в ней раскрывается тайна того, чем занимается Лео Виллиус. Думаю, он пытается создать с ее помощью священную империю, и вся правда содержится в этой книге. – Я снова протянула книгу Тору. – Прошу тебя, взгляни на нее. Пожалуйста, помоги мне.
– Я… – Он взял обернутую в ткань книгу. – Я… пожалуй, смогу попробовать, хотя не уверен, что от этого будет толк.
– От этого может зависеть, потеряем мы еще нескольких левантийцев или сотни. Пожалуйста, попытайся перевести те части, где говорится о человеке по имени Вельд. Да, и помой руки после чтения. Обложка была обмазана варевом из красношапочника. Я очистила ее, как сумела.
Книга выпала из тряпки на землю, и страницы с шуршанием раскрылись.
– Яд из красношапочника? Что…
– Доминус Виллиус узнал, что я охотилась за книгой. Он хотел убить меня, но вместо этого погиб Матсимелар.
– Матси?
Я не торопилась поднять книгу.
– Ты его знал? Ну конечно, прости. Вы же вместе были седельными мальчишками. Попросив его украсть для меня книгу, я и предположить не могла, что случится.
Я не стала отдавать Тору книгу во второй раз, но он сам взял ее из моих рук.
– Его убил Лео?
– Да. Если не собственноручно, то определенно по его приказу.
– Тогда, если пообещаешь с ним покончить, я переведу для тебя книгу. – Он безрадостно рассмеялся и сказал: – И добавлю в список неверных решений Раха его стремление защитить Лео.
– Понимаю твой гнев, юный Тор, – сказала Эзма. – Но Рах э’Торин – единственный левантиец, который выступил против Гидеона. Он заслуживает уважения хотя бы по этой причине.
Молодой человек склонил голову. Его черты исказила злость, и на мгновение я подумала, что он возразит, но он просто взял книгу и сказал:
– С твоего позволения, заклинательница, я дам вам возможность поговорить наедине.
– Конечно. И будь осторожен, Тор, – добавила она, когда он повернулся к выходу. – Хотя Дерку будет полезно потренироваться вызывать рвоту при отравлении красношапочником, рисковать все же не стоит.
– Да, заклинательница.
Он вышел, на миг оставив нас в темноте, когда перегородил вход, но после его ухода свет вернулся.
– Парнишка повздорил с Рахом. Он мне этого не сказал, но я сама вижу. Кажется, теперь он наблюдает за тропой в надежде, что капитан вернется.
Произнося эти слова, Эзма не сводила с меня глаз, и я, слегка взбудораженная ее пристальным вниманием, сменила тему:
– Кто такой Дерк?
– Деркка эн’Инжит, мой ученик. Меня изгнали не совсем в одиночестве. Было признано, что я испортила его душу, и ему не позволили остаться и занять мое место. Но хватит болтать попусту, ты пришла сюда не для того, чтобы обсуждать прошлое. Подойди, сядь рядом со мной, Дишива э’Яровен.
Обсуждать прошлое. Эта фраза навела меня на мысли о Лео и его перерождении, но я стряхнула их. Заклинательница уселась на тростник, раскиданный на полу, и было так приятно не задумываться о порядке, в котором положено сидеть придворным в присутствии Гидеона. Не нужно было думать о том, кто может наблюдать за мной, или о том, где сейчас Лео, я просто села, и тростник прилип к сырым сапогам. Эзма ободряюще улыбнулась. Но не покровительственно, как можно было бы ожидать. В ее присутствии было так спокойно. Кисианцу она показалась бы устрашающей, в этой тяжелой короне из лошадиной челюсти, но для любого левантийца она была воплощением нашего народа, идеальной смесью воительницы и жрицы, с таким пониманием лошадей, которое мало кто мог превзойти.
– А теперь слушай меня очень внимательно, Дишива э’Яровен, – сказала она, подавшись вперед и поставив локти на колени.
Я собралась с духом, приготовившись услышать угрозу, но Эзма поступила гораздо хуже.
– Зесиро эн’Инжит, – сказала она и после короткой паузы продолжила: – Нефер э’Шет. Амун э’Торин. Лок э’Беджути. Камас эн’Окча. Птафа э’Яровен. Иси э’Беджути. Тор э’Торин…
Она назвала имена всех дезертиров в лагере, вручив мне их души.

* * *

Мне предложили пищу и убежище, но у меня оставались главные обязательства – перед моими Клинками, и я отказалась. Я поехала обратно под полуденной моросью, мой груз стал легче на одну книгу и тяжелее на много душ. Атаковать – означает отнять много жизней, но даже если дезертиры и не представляют непосредственной угрозы, разнесется молва о заклинательнице лошадей, восставшей против Гидеона, и он растеряет поддержку. До сих пор верные Эзме левантийцы хранили ее тайну, но хватит и одного болтуна. Или человека, умеющего читать мысли.
Лагерь, который мы разбили накануне вечером, выглядел маленьким и негостеприимным по сравнению с лагерем дезертиров, а лица Клинков еще менее дружелюбными. Похоже, они разбились по своим гуртам, так им было спокойнее – Тафа, Балн и Кехта разделывали мясо у костра; Локлан, Эси и Шения занимались лошадьми, а Моше, Якан и Яфеу молча сидели в сторонке, как будто их не приняли в другие группы.
Первой меня заметила Кехта, она отложила тушу, которую свежевала, и встала.
– Капитан, – сказала она, не выпуская из рук окровавленный нож. – Ты их нашла?
– Да. – И, прежде чем она задала каверзный вопрос, добавила: – И мы не атакуем.
Все замерли, но никто не встал.
– Не атакуем? В смысле, они согласились склониться перед Гидеоном?
Было бы слишком вызывающе оставаться в седле, и я соскочила со спины Итагая на землю, получив несколько мгновений на раздумья.
– Так что же, капитан? Согласились?
– Нет. – Я посмотрела ей в глаза. – Они не хотят воевать. Они никому не угрожают и не стоят нашего времени.
Тафа медленно поднялась, так что из Охтов на коленях теперь стоял только Балн. Больше никто и бровью не повел.
– Не угрожают? – сказала Тафа. – Ты же говорила, что они хотят напасть. А они, значит, сказали, что не хотят? Откуда такая уверенность? И даже если мы знаем наверняка, нельзя оставить бесчестных дезертиров безнаказанными, они угрожают всему, что пытается создать император Гидеон. Скольких Клинков мы потеряем из-за дураков, которые идеализируют представления о том, что значит быть левантийцем? Покажи мне два одинаковых гурта. С одинаковыми правилами и традициями и образом жизни на той же земле. Одни гурты живут в горах, другие на равнинах, рядом с реками или морем. Что плохого в том, если какой-то гурт покорит другие народы и будет править? Почему это делает нас менее полноценными левантийцами, чем те, кто предпочитает цепляться за устаревшие традиции? Я по-прежнему левантийка вот здесь, – она приложила кулак к груди, – и буду сражаться, чтобы защитить мой гурт, как любой левантиец.
– А чтобы защитить наш гурт, нужно разделаться с дезертирами, – добавил Балн, наконец присоединившийся к своим сестрам по гурту, и встал рядом с тушей. – Они угрожают нашему новому образу жизни.
– Но они же левантийцы! – воскликнула Шения, выступив вперед. – И хотя все мы разные, у нас есть общий принцип – мы не убиваем других левантийцев, кроме как в честном поединке, ни ради пропитания, ни ради лошадей. Именно поэтому мы и собираем Ладони.
– Да как ты смеешь учить меня нашим правилам, девчонка! – огрызнулась Тафа. – Я стала Клинком Охтов еще до твоего рождения.
– Видимо, слишком давно, раз забыла то, что все дети узнают, еще когда путаются под ногами у взрослых. Что есть на свете только одна высшая ценность, дороже воды и лошадей, – левантийцы.
Кехта засмеялась.
– Твоя наивность была бы смешна, если бы не была настолько несвоевременной. Все это сказки. Идеалы. Такие же достижимые, как звезды. Ты Клинок Яровенов, и только не говори, что никогда не видела, как левантиец погибает на поединке. Никогда не видела, как левантийца убивает его же сородич, из его же гурта, брат или сестра по седлу.
Кто-то другой мог бы отступить. Я почти желала, чтобы девушка так и сделала, но Шения только расправила плечи и сердито посмотрела на Тафу и Кехту.
– Лучше смерть одного, если это поможет уладить разногласия, чем сражение, в котором погибнут сотни или расколется гурт. Мы не сумеем дотянуться до идеалов, только если сами так решим. – Она скрестила руки на груди. – Если эти левантийцы не собираются нападать, то я отказываюсь нападать на них. Я не забуду, откуда пришла.
Кехта осклабилась и набросилась бы на девушку, если бы Моше не встал с поваленного дерева. Когда он шагнул ко мне, как будто выбирая сторону, все замерли.
– Мы можем спорить о том, что значит быть левантийцем, – сказал он, двигаясь с непринужденной грацией, – но одно остается неизменным, от гурта к гурту, а именно – мы подчиняемся приказам капитана, нравятся они нам или нет. На этот пост мы выбираем лучшего, а потом следуем его указаниям. Верно? – Он остановился в шаге от меня и посмотрел на Клинков. – Капитан Дишива отдала приказ. Мы должны подчиниться. – Моше помедлил, вероятно, ожидая протеста, которого так и не последовало. – Но ведь и тебе отдали приказ, верно, капитан Дишива?
Одним плавным движением он вытащил нож и бросился вперед, и если бы у меня еще раньше не возникло сомнений в его верности, он перерезал бы мне горло. Но я отпрянула, острие ножа только царапнуло по руке. Я приземлилась в грязь под крик Шении:
– Так нельзя! Ты не бросил вызов!
Кехта засмеялась.
– Значит, так тому и быть, девчонка.
Когда Моше выхватил сабли, я поднялась, взбивая грязь.
– Вызов не сделан как подобает! – сказал Локлан.
– Не вмешивайся, конюх.
– Боги должны увидеть поединок!
Вокруг меня закружились голоса, пытаясь отвлечь внимание от Моше, теперь он злобно уставился на меня, подняв сабли.
– Я знал, что ты этого не сделаешь, – сказал он. – Кека всегда говорил, что ты слабачка. – Он полоснул мне по груди и чуть не задел, настолько оглушили меня его слова.
– Кека?
Моше рассмеялся и снова сделал выпад, вынудив меня отступить, а он шагнул вперед. За моей спиной Шения произнесла еще более громкую и гневную тираду.
– О да, – ответил Моше. – Добрый тихий Кека. Но он больше не говорит, так какой от него толк, верно? Только оставить его сторожить бедняжку кисианку, ведь теперь он больше похож на старейшину, чем на Клинка.
– Традиции указывают четко. Боги не могут выбрать самого лучшего…
Шения осеклась и вскрикнула, а я попятилась к костру и снова сдала позиции, пытаясь осознать слова Моше. Кека долгое время был моим заместителем. Мы сражались бок о бок. Нас вместе изгнали. Мы страдали вместе. И я считала, что мы вместе строим новую жизнь. Когда оказалось, что я иду по этому пути в одиночку?
При следующем шаге сапог плюхнулся в кучу потрохов от разделаной добычи.
– О, смотрите-ка! Свежее мясо!
Я обернулась на скрип тетивы. Сзади стоял Балн, натянув тетиву со стрелой. То ли в попытке избежать смерти, то ли от ужаса мои колени подогнулись. Я рухнула, и в этот миг к спине Бална взметнулась сабля, он получил удар рукоятью и свалился на землю. Яфеу вытащил второй клинок и наступал на ошалевших Охтов, но Якан как тигрица прыгнула на него, и они покатились, молотя кулаками и саблями.
Моше двинулся на меня, я бросила ему в лицо горсть потрохов и перекатилась, а когда встала, Моше и Балн смотрели на меня по другую сторону смешанной с глиной кучи потрохов. Балн молча начал огибать ее, чтобы зайти мне за спину, а мне трудно было бы держать их обоих в поле зрения. Тафа и Локлан дрались у деревьев на противоположной стороне лагеря, а Эси танцевала вокруг Кехты. Шения все так же поносила охотницу Охт, не обращая внимания на кровь из носа. Она даже не вытащила саблю.
Я прыгнула на Моше. Одна сабля порезала его руку, а другая почти вспорола живот, но Моше взревел и отскочил, и мы продолжили опасный танец вокруг лагеря.
Кто-то со злобной руганью врезался в ближайший шатер, но я не стала оглядываться, ведь все равно не могла помочь – Балн бросился на меня, пытаясь ударить в лицо. Я перепрыгнула через разбросанный хворост, и тут краем глаза заметила надвигающегося Моше. Нога зацепилась за колышек от шатра, и я чуть снова не упала, но кто-то схватил меня за плечо – это оказался Яфеу, из жуткого пореза на его лице сочилась кровь. Я не стала благодарить. Не было времени. Через мгновение он снова исчез.
Пора было заканчивать, и я набросилась на Бална, полоснув его по голени, а потом резко развернулась к Моше, но тот парировал мой удар саблей. Заскрежетала сталь. Он нырнул вниз, но встретился там с моим сапогом. Моше охнул и попятился, потеряв ориентацию, но, как только я прыгнула, чтобы его прикончить, кто-то ударил меня в бок, и я отлетела к низкому шатру. Сырая парусина накрыла меня словно крыльями, и я опять запаниковала. Я тыкала ткань саблями, но все без толку, и тогда вытащила нож и вспорола ее как толстую кожу.
В проеме тут же показался Балн с занесенным клинком. Я перекатилась, зашипев, когда его сабля проткнула мне руку. Он потянул саблю дальше, задев щеку, когда я отпрянула, и меня ожгла боль. Я схватила свою отброшенную саблю и, несмотря на боль и стекающую по руке кровь, дернула клинок вверх. Он вошел Балну в живот, а я встала на колени и провернула саблю, толкая сталь глубже. Балн покачнулся, отскакивая через кучу хвороста и пытаясь удержать ладонями смердящее содержимое желудка.
Когда я встала на дрожащие ноги, он плюнул в меня.
– Проклинаю тебя перед лицом богов, Дишива э’Яровен, – сказал он, споткнувшись о неподвижные тела Яфеу и Моше, лежащие друг на друге. – Проклинаю тебя, пусть не будет тебе покоя, пусть тебя навеки оставят Богиня… и Всевидящий… Отец. Я… – Он рухнул на колени в грязь. – Проклинаю… тебя… Диши… ва…
Балн упал, но я не могла пошевелиться, словно меня держали мертвые руки. С другой стороны лагеря Кехта схватила Эси за горло. Та царапалась и пыталась оторвать ее руки, выжимающие воздух и жизнь, но Кехта только крепче сжимала захват и тащила Эси э’Яровен к костру. Я уже собиралась прийти Эси на помощь, но тут Шения наконец-то вытащила саблю и полоснула Кехту по позвоночнику, от копчика до черепа. Кехта эн’Охт с шипением развернулась, потянув за собой Эси. Как праведный палач, Шения махнула клинком по открытой шее Кехты, и женщина взвыла, из ее горла хлынула кровь. Второй удар почти снес ей голову. Эси выскользнула из ее хватки, а Кехта рухнула замертво к ногам Шении, согнувшись, будто в молитве.
Разгромленный лагерь погрузился в гробовую тишину, и Тафа отвлеклась от моего конюха. При виде трупов Бална и Кехты ее глаза округлились, и она со злобным оскалом вонзила короткий нож в круп лошади Локлана. Когда конь встал на дыбы, Тафа выдернула нож и, оттолкнув Локлана с дороги, бросилась в лес. Локлан с яростным ревом рванул за ней. Через несколько секунд их шаги затихли вдали, и теперь раздавались только причитания Шении, которая схватила раненую лошадь под уздцы и пыталась успокоить.
Эси медленно поднялась на ноги, и мы все уставились на сцену резни. Трупы. Кровь. Сломанные шатры и перемешанные с грязью остатки костра. А все лошади убежали в лес. Когда мы их поймали, я не могла говорить. Не могла говорить, даже когда Шения высыпала все содержимое шкатулки Локлана и обработала коню рану. Не могла говорить, даже когда ошалело опустилась на колени в грязь, чтобы отрезать головы павшим. Я превратилась в пустую глиняную оболочку в форме человека. Начала с Моше. Из первого надреза потекла кровь, и капли весили как камни.
Избавившись от груза душ, которые заклинательница Эзма взвалила на мои плечи, я взяла на себя еще более тяжкую ношу. Ведь они были моими Клинками, и я отвечала за их жизнь, доверяла им, а они доверяли мне, как требует наш кодекс. Я не выполнила самый главный завет. А что еще хуже, не выполнила приказы Гидеона, предала его, когда он больше всего во мне нуждался, когда наша зарождающаяся империя так уязвима.
Пока я трудилась, у меня щемило в груди. Эси положила себе на колени голову Яфеу, сосредоточившись на каждом движении ножом и предпочитая не смотреть в безжизненные глаза, а я гадала, не думает ли она о том же, что и я. Не сожалеет ли о том же. Не страшится ли, как и я, того, что теперь последует. Если и так, мы об этом не разговаривали. Просто не могли. Мое горло сжималось, как и сердце, все поглотили горе и ярость. Лучше держать их внутри, где от них может пострадать только тот человек, который больше всего этого заслуживает.
Я.

Глава 23
Рах 

Из городских ворот выливалось море людей с охапками пожитков. Кто-то толкал тележки, кто-то нес на плечах детей, шум превращался в симфонию шагов, выкриков и скрипа колес. Быстрее всего поток двигался у внешних краев – люди, несущие меньше вещей, обходили центральное течение, в котором было даже несколько занавешенных паланкинов для старых и больных. Или богатых. Я знал, как все было бы организовано у нас дома, но если я чему-то и научился в изгнании, так это тому, что Кисия не наш дом.
Об этом снова и снова напоминали люди, сбивающиеся в кучу, чтобы дать мне дорогу. Один взгляд мне в лицо пугал большинство из них и заставлял держаться как можно дальше, и каждая моя попытка узнать, почему они покидают город, вызывала лишь страх.
Я шел против течения, Чичи держалась позади. Хотя люди старались избегать нас, по мере приближения к воротам становилось все труднее проталкиваться вперед.
Женщина с ребенком на бедре пронеслась мимо, задев меня мешком. Мужчина проехал по ноге передним колесом своей тачки. Люди наседали, и один накричал на меня, указывая направление, в котором они шли, как будто я дурак. Другие качали головами. Молодой человек с испачканными краской руками преградил мне путь, сжав кулаки и что-то крича, но пожилая женщина оттащила его назад в поток. Другой поднял руки в знак благодарности.
Чичи взвизгнула, когда кто-то наступил ей на лапу. Я нагнулся, чтобы взять ее на руки. Несмотря на давку, она пыталась вырваться, но в конце концов положила лапы мне на плечо и стала смотреть назад, часто дыша. Чичи привлекала больше внимания, чем я, но меня хотя бы перестали толкать плечами – кисианцы питали больше уважения к собаке, чем к левантийцу.
Я шел к открытым воротам, и мой шаг становился все короче по мере приближения к самому узкому месту. В гуще толпы одни толкались и пихались, другие просто молча спешили вперед, сосредоточенные и испуганные. Я чувствовал их страх, но смотрел лишь на разваливающуюся стену в поисках врагов, желавших мне смерти. Врагов, которых я когда-то называл своими сородичами.
Чувствуя себя в большей безопасности среди толпы, я протолкнулся к центру ворот, обходя занавешенные паланкины, тележки и людей в одежде из всевозможных тканей и всех цветов. Ни один левантиец меня не окликнул. Никто не протиснулся ко мне сквозь толпу. В конце концов, что такое один человек по сравнению с целой кисианской армией?
За воротами толпа оказалась даже плотнее. Площадь была забита от края до края, люди и повозки заполняли прилегающие улочки, насколько мог видеть глаз. Тропы жизни бурлили меж домов с провалившимися крышами, разбитыми ставнями и почерневшими от огня стенами – свидетельствами чилтейского завоевания. Завоевания, от которого эти люди до сегодняшнего дня не бежали.
От страха я покрепче сжал Чичи, но повернуть назад сейчас не мог.
Я двинулся к дворцу. Несомненно, можно было добраться и быстрее, чем по забитой людьми главной дороге, но я знал только этот путь, которым Лео привел меня сюда, а Дзиньзо вывез обратно, поэтому я продолжил пробираться сквозь толпу людей, со скоростью улитки ползущих к свободе.
К тому времени как идти стало свободнее, солнце наполовину опустилось к горизонту. Облегченно вздохнув, я поставил Чичи на землю. Руки сводило судорогой, и, пока собака облегчалась на дорогу, я морщился и разминал уставшие мышцы.
– Ты гораздо тяжелее, чем кажешься, – сказал я, когда Чичи, тяжело дыша, вернулась к моим ногам. – Или это я ослаб.
Она ничего не могла ответить, но преданно затрусила за мной, будто я императрица Мико.
Императорский дворец стоял в центре города, высокий, старый и безмолвный, как Поющая гробница в степях. Его камни были не такими истертыми, а сады не такими мертвыми и заросшими, но выглядел он так же призрачно. В старину в гробнице хоронили заклинателей лошадей, но она была давно покинута, а сейчас люди покидали дворец.
У ворот стояли две левантийки, обе в традиционной одежде, а не в шелковых или промасленных плащах, и я впервые устыдился сандалий на своих ногах. Их головы были свежевыбриты, в отличие от моих отросших кудрей, и в то время как я еле волочил ноги, они стояли крепко, расставив ноги и расслабив колени – в такой позе легко противостоять даже самым яростным порывам восточного ветра. На какой-то безумный миг мне захотелось сбежать, но это были мои сородичи, мои Клинки, и я должен был верить, что они не причинят мне вреда.
Я узнал сестер-близнецов раньше, чем они меня, но когда остановился перед ними, Хими и Истет вытаращились на меня, как на призрака.
– Хими, – сказал я, приветствуя сложенными кулаками сначала одну, затем другую. – Истет.
– Капитан?
Первой опомнилась Хими. Но ее слова как будто разрушили ошеломленное молчание старшей из близнецов, и Истет хмуро посмотрела на меня.
– Только он больше не наш капитан, ты забыла? – Она вздернула подбородок и взялась за рукоять клинка. – Рах. Ты должен быть далеко отсюда.
– Я и был, но вернулся. Гидеон в опасности.
Рука Истет осталась на клинке.
– Как и все мы, каждую секунду нашей жизни.
– Его союзник, светлейший Бахайн, собирается его использовать, а затем покончить с нами и занять трон. Я вернулся предупредить.
Хими перевела взгляд с правой руки сестры на меня и тихо произнесла:
– Гидеона здесь нет. И тебя не должно быть, Рах. На закате мы сожжем город, и если Сетт узнает, что ты здесь…
– Сожжете город? Зачем?
– Чтобы не достался кисианцам, – рявкнула Истет, еще крепче сжимая рукоять сабли. – А теперь ты уйдешь, или мне придется обнажить эту проклятую штуку.
Ее полный ненависти взгляд ранил сильнее, чем угроза. Ведь я был ее капитаном, а она моим Клинком.
– Неужели я так плохо вами командовал, что ты готова убить меня безоружного, Истет?
– Ты не безоружен. – Она ткнула свободной рукой в мою единственную саблю. – Просто обнажи ее.
– Против Торина? Против моего Клинка? Без вызова я этого не сделаю.
Лицо Истет исказилось в уродливом оскале.
– Будь проклята твоя честь. Ты должен был отвести нас домой.
– Истет, – прошипела Хими, – не делай этого.
– Эска был прав, – продолжила Истет, игнорируя слова сестры. – Ты просто слишком боялся бросить вызов гуртовщику, и нам всем пришлось отправиться с тобой в изгнание. И видишь, что стало с нашей честью? Моя душа тяжким грузом ляжет на весы Моны, но твоя их просто сломает.
– Эска бросил вызов и проиграл, – сказала Хими. – Боги сделали свой выбор.
Но я-то знал правду. Никакие боги не вмешивались в мой бой с Эской. И я не сражался лучше его. Я просто сильнее боялся, и с тех пор все крепче цеплялся за предписания нашего кодекса, но все больше Клинков ускользало из моих пальцев, оставляя меня ни с чем, кроме тяжести на душе.
«Твоя душа сломает весы».
Так много нужно сказать, но все признания вины и извинения слиплись в единую массу и запечатали мне губы. Что толку в словах? Слова не изменят прошлого. Не вернут Эску и Амуна, Кишаву и Оруна, и Джуту, смышленого молодого Джуту, у которого вся жизнь была впереди.
Я мог только сдержать вопль отчаяния, но, не дождавшись ответа, Истет скривила губы и указала на Чичи.
– Дзиньзо ты тоже потерял и заменил миленькой собачкой?
Сказать правду я не мог, но и лгать не хотел, поэтому обратился к Хими:
– Человек, которого я запер в каземате, тот, что сидел на троне в доспехах императрицы.
– Министр Мансин?
– Да, он еще здесь?
Я приготовился к новой вспышке гнева Истет, но сестры лишь неуверенно переглянулись.
– Почему ты спрашиваешь про кисианца? – поинтересовалась Истет.
– Потому что он мне нужен.
Истет снова скривила губы, но прежде, чем она успела наброситься на меня, между нами встала Хими.
– Рах, ты… – Она понизила голос до шепота. – Он нужен тебе живым?
Она не смотрела мне в глаза.
– Да. Я его освобожу.
Закусив губу, Хими снова многозначительно переглянулась с сестрой.
– Министр… был несговорчив. – Хими оглядела толпу слуг, спешащих через дворцовые ворота. – Он отверг все предложения, сделаные Сеттом от имени Гидеона. Но поскольку он отец императрицы Сичи и кисианцы его высоко ценят, его нельзя просто убить. Он…
– Императрицы?
Я произнес это слово достаточно громко, и человек, торопливо проходивший в ворота позади Хими, оглянулся и ускорил шаг, сжимая кучу бумаг и свитков, как ребенка.
– Да. Гидеон женился на госпоже Сичи, чтобы укрепить свою власть в империи. Я думаю, именно на этих условиях он получил поддержку… светлейшего Бахайна.
То, как крепко этот человек опутал Гидеона, повергло меня в страх.
– Я был в его замке. Светлейший Бахайн охотился за императрицей Мико, чтобы жениться на ней и потребовать себе трон, когда убьет Гидеона. Мне нужно освободить министра и попасть в Когахейру.
Хими еще раз обменялась долгим взглядом с Истет, как бы спрашивая разрешения. – Просто отведи его туда, пока никто его не увидел, Хими, – рявкнула Истет. – И пусть отвечает за последствия собственной головой. Для разнообразия.
– Ладно, – ответила Хими, переминаясь с ноги на ногу. – Сетт с гуртом Намалака увел из города почти всех, так что вряд ли нас увидят. Он внутри, но… – Она будто пыталась уговорить сама себя. – Ну, если он тебя не увидит… – Хими прикусила губу, прежде чем ответить на мой молчаливый вопрос. – Он зол, Рах. Зол на тебя, на нас, на Гидеона, на все.
Она снова бросила едва заметный взгляд на сестру, и Истет кивнула.
– Думаю, я смогу защищать ворота в одиночку какое-то время. – Истет махнула в сторону почти пустой площади. – Но лгать ради тебя не буду, Рах. Я не стану отягощать душу из-за тебя. Сама я не скажу Сетту, что ты здесь, но если он спросит, отвечу.
– Я не вправе просить большего.
Я сложил кулаки, поблагодарив ее. Истет только кивнула, отвернулась и стала разглядывать площадь, как подобает бдительному стражнику. Мы с Хими перестали для нее существовать.
Хими нервно сжала мне руку и тут же отпустила, скорчив гримасу.
– Пошли, – сказала она и поспешила сквозь ворота дворца. – Оставь собаку здесь.
– Нет, она должна пойти со мной.
– Почему?
– Потому что у меня послание для Мансина, а ни я, ни ты толком не говорим по-кисиански.
– Как и собака.
– Да, но ей и не нужно говорить. Она и есть послание.
Хими странно посмотрела на меня, а двое мужчин, увидев виляющую хвостом Чичи, едва не выронили плоский струнный инструмент, который они выносили из дворца.
– Чего они так уставились на собаку? – спросила Хими, торопливо поднимаясь по ступеням. – Редкая порода?
Она вошла внутрь, и после слабого вечернего света мы оказались в прохладном, пахнущем сыростью внутреннем дворце, куда я впервые попал совсем другим человеком.
– Нет, – ответил я, отгоняя воспоминания о Лео, с которыми до сих пор толком не знал, что делать. – По крайней мере, я так не думаю. Это собака императрицы Мико.
Хими остановилась.
– Ты рехнулся? – прошипела она, уставившись на Чичи, будто та внезапно отрастила сотню рук. – Императрицы Мико? Откуда у тебя собака императрицы?
– Долгая история. Если не хочешь идти дальше, я пойму. Я сам найду дорогу.
Хими переступила с ноги на ногу, посмотрела на собаку, на меня, оглянулась через плечо на дневной свет, лившийся в открытые двери, и тяжело вздохнула.
– Будь оно все проклято, пошли. Если я ничего не сделаю, буду вечно жалеть. Никто не должен так умирать.
– Как так? – спросил я, торопясь поспеть за ней, пока она бежала по проходу.
Остановившись так же внезапно, как стартовала, Хими повернулась ко мне и почти прорычала:
– Сгорев заживо в своей камере. Из которой никак не выбраться.
С этими словами она развернулась, яростный топот ее шагов перекликался с биением моего сердца. Сгорев заживо. Ни один левантиец не пожелает такой смерти даже злейшему врагу, и все же Сетт отдал приказ. Или Гидеон. Тот факт, что кто-то из них мог даже помыслить об этом, разъедал мои мысли.
Хими молча вела меня по внешнему дворцу, сквозь узкие коридоры, пустые комнаты и заброшенные дворики, останавливаясь, чтобы заглянуть за каждый угол, пока мы не добрались до лестницы в темницу. Хими сразу же начала проворно спускаться по ней, но Чичи села на самом верху и отказывалась двигаться.
Я звал ее, она приподнималась и виляла хвостом, но оставалась на месте.
– Чичи! – сказал я, похлопав себя по бедру. – Ко мне.
Она не подошла.
– Может, боится темноты? – предположила Хими. – Там дальше есть фонарь, я могу принести.
– Вряд ли. Скорее дело в запахе. – Я вернулся наверх, и Чичи поставила лапы мне на ноги, но тут же отпрыгнула и забегала вокруг, яростно размахивая хвостом. – Пойдем, – сказал я, опускаясь на колени. – Я знаю, что там, внизу, плохо пахнет, но ты мне нужна. Без тебя он ничего не поймет.
Она не пошла за мной, но посидела спокойно, позволив взять себя на руки. Нести было недалеко, но вскоре руки уже горели от старой боли.
По мере того, как мы спускались в недра дворца, темнота становилась все гуще, и, несмотря на множество других комнат, выходящих из множества других проходов, вонь из темницы внизу пронизывала все вокруг. Мы могли бы найти дорогу даже без зажженного Хими фонаря, ориентируясь по запаху. Когда вонь усилилась, Чичи попыталась вырваться, но ей пришлось все так же смотреть мне через плечо, как слишком большому ребенку. Я не мог ее винить. Запах становился все более плотным, таким, от которого невозможно избавиться, даже зажав нос, потому что на вкус он такой же отвратительный.
Когда мы спустились, звуки тоже изменились. Наши шаги и скрип фонаря больше не отдавались эхом, поскольку дворец наверху поглощал весь шум. Весь свет. Всю жизнь.
Когда мои ноги нащупали последнюю ступеньку, Чичи снова попыталась вырваться и впилась когтями мне в шею.
– Эй, а ну-ка прекрати это, – воскликнул я.
– Дай я закрою дверь, – Хими метнулась с фонарем назад, и за моей спиной раздался стук. – Она может найти какую-нибудь гадость, но убежать не сумеет. Здесь нет другого выхода.
Я опустил Чичи на пол, и она побежала к двери, обнюхала крошечные щели внизу и по бокам, попрыгала и наконец как будто смирилась с тем, что дверь не откроется, и с недовольным видом уселась рядом с ней.
– Нужно торопиться.
Хими схватила с крючка на стене ключ и, размахивая фонарем, рванула к первой камере.
Я последовал за ней, оглядываясь на скулящую Чичи.
– Мы скоро отсюда уйдем, – попытался я успокоить собаку. – Мы…
Слова застряли у меня в горле. Министр Мансин стоял у решетки, его бледное худое лицо превратилось в тень былой силы. Однако он смотрел на нас ясными, сердитыми глазами.
Держа руки за спиной, он отрывисто произнес несколько слов, и я без перевода понял, что будет труднее, чем я надеялся. Жизнь этого человека поддерживала неугасимая ярость, и она сожжет первого, кто к нему прикоснется, а затем и всех остальных.
– Дай мне ключ, Хими.
Она отступила на шаг, очевидно, увидев то же, что и я, но отдала ключ. Я поднял его, стараясь, чтобы это выглядело не угрозой, а обещанием. Мансин зло смотрел на меня. Указав на себя, я произнес:
– Рах э’Торин.
Министр прищурился и сплюнул на камни у моих ног, ответив словом из репертуара императрицы Мико.
– Не стоило говорить ему, что ты из Торинов, как Сетт и Гидеон, – сказала продолжавшая держаться в отдалении Хими.
– Пожалуй. Он назвал меня псом. – Я откашлялся и попытался снова, указав на камеру, где сидел после переворота Гидеона. – Рах, – сказал я и изобразил, будто закрываю камеру ключом. – Рах, узник.
Мансин повернул голову, будто прислушиваясь к моим словам.
– Рах… э-э-э… – Я затянул скорбную песнь Торинов, которую пел в темноте своей клетки. Министр распахнул глаза, и я остановился, повторил свое имя и снова указал на камеру. – Рах. Рах свободен. – Я показал на замок и ключ. – Министр Мансин. Императрице Мико нужен министр Мансин.
– Императрица Мико, – повторил Мансин, хватаясь за прутья решетки и приблизившись настолько, что я чувствовал его несвежее дыхание.
– Императрица Мико, юг. – Я махнул рукой туда, где, по моему мнению, находился юг. – Э-э-э… с кисианской армией. Солдаты? – Я изобразил марширующих солдат, чувствуя себя идиотом. Хорошо, что со мной пошла Хими, а не Истет, поскольку слов, которые я узнал от Мико, явно не хватало. – Взята… схвачена… – На этот раз я изобразил, что хватаю Хими. Она взвизгнула от удивления, но позволила как будто связать ей руки и увести.
Министр что-то спросил, пытаясь пролезть сквозь решетку.
– Дзай, – ответил я единственным известным мне именем, догадавшись, о чем он спрашивает. – Дзай.
Министр зашипел, и я сообразил, что он понял. Однако он подозрительно прищурился и выдал тираду на кисианском, из которой я распознал только «э’Торин». Называть ему мое имя было ошибкой, и я никогда не думал, что буду стыдиться его. Но если он не доверяет мне, то должен поверить ей.
Опустившись на колени на влажные камни, я похлопал себя по бедру и свистнул Чичи, так и сидевшей у двери. Она забила хвостом, но была упряма не меньше хозяйки. Я пошел взять ее, и хвост завилял так бешено, что вся задняя половина собачьего тела раскачивалась туда-сюда, но как только собака поняла, что я не собираюсь открывать дверь, она снова уселась на пол. Я все же взял ее на руки. К запаху сырости и грязи от ее шерсти добавилась вонь темницы.
Я отнес собаку к камере министра Мансина, и как только он увидел ее, гнев исчез.
– Чичи? – запинаясь от радости, сказал он.
Я жестом предложил ему собаку и опустил ее на пол, чтобы открыть камеру.
– Министр Мансин, – сказал я, закончив: – Возьмите Чичи. Помогите императрице Мико.
Я столько всего хотел сказать, ему столько нужно было узнать. О Сяне и императорской гвардии, об армии и грядущем разрушении Мейляна, но я мог только повернуть ключ и выпустить Мансина.
Лязгнул замок, министр распахнул дверь и вышел. В его глазах горела целеустремленность. Хими вздрогнула, но вместо того чтобы вцепиться нам в глотки, Мансин опустился на колени и погладил Чичи. Она облизала его грязное лицо.
Мои плечи опустились, и я выдохнул. Я не считал своим долгом освобождать его или помогать императрице, но все же чувство вины за то, что мы сотворили с ее империей, немного ослабло. Я пытался не тревожиться о ней, не вспоминать, как она смотрела на меня, старался думать только о своем народе, но это оказалось невозможным. В конце концов, она пожертвовала собой ради меня, и я надеялся, что это станет достойной благодарностью.
– Пошли, – сказала Хими и зашагала к запертой двери. – Мы слишком долго тут торчали. Чем раньше вы уберетесь отсюда, тем лучше.
Она потянулась к ржавой ручке, и дверь распахнулась так, что Хими ударилась спиной о стену и вскрикнула. Стекло разлетелось, и промасленный фитиль фонаря упал на пол, давая слабый свет.
– Ты не мог просто внять моему предупреждению и уйти, – рявкнул Сетт, входя в полумрак темницы. – Не мог хоть раз послушаться, не мог подумать о чем-то, кроме своей чести, кодекса и своего треклятого упрямого желания быть для всех центром мира. Надо было убить тебя, а не позволять мотаться по империи, настраивая верных Клинков против Гидеона…
– В этом ему моя помощь не требуется, – ответил я. Вверх по лестнице заторопились шаги, и я схватил Сетта за одежду. Он попытался вырваться, но я впился пальцами в его руку. – С этим он справился и сам, отдавая приказы жечь города и невинных людей.
– А я еще думал, что ты не сможешь предать его сильнее, чем уже предал, – презрительно бросил Сетт.
Несправедливость его слов ужалила меня, и я махнул рукой в направлении, куда убежал министр Мансин.
– Этот человек – единственный, кто может помочь императрице Мико и помешать светлейшему Бахайну жениться на ней и избавиться от Гидеона. А он именно это и собирается сделать, Сетт. Я вернулся, потому что Гидеон должен знать – Бахайн ему не друг, он намерен пойти против него…
– Думаешь, он этого не знает? Думаешь, он и не догадывался, насколько опасно добиваться своего в мире, о политических играх которого он знает так мало? Каждое решение принималось им с оглядкой на кисианских лордов, которых ему требовалось обхаживать, и сейчас…
Он резко оборвал свою речь, сжал зубы и уставился в угол, будто увидел там призрак.
– И сейчас? – От страха мое сердце забилось сильнее. – Что сейчас, Сетт? Гидеон… он… не умер?
Сетт покачал головой.
– О нет, не умер.
– Тогда что?
Сетт ткнул пальцем мне в грудь.
– Я говорил, что ты ему понадобишься. Говорил, что ему будет нужна твоя помощь, твое присутствие рядом, и знаешь что? Я ни секунды не сомневался, что ты все сделаешь, ни секунды не боялся за него, поскольку знал, что ты будешь с ним, но ты предпочел свою честь. Тебя больше заботила тяжесть собственной души, чем он. Ты решил усомниться в нем. Заставить его страшиться любого принятого решения, бояться, что оно неверное, даже если не было другого выхода. Если не здесь, то где? Если не сейчас, то когда?
Шквал его осуждений был похож не просто на удары в лицо или живот, он словно вскрыл мою грудную клетку и сжимал сердце, пока я не перестал дышать от боли. Каковы бы ни были причины, как бы я ни старался придерживаться наших обычаев, я пожертвовал ради этого Гидеоном, не желая видеть его цель за теми злодеяниями, которые он совершил во имя нее.
Когда я больше всего нуждался в нем, Гидеон не волновался ни о чести, ни об обычаях, ни даже о будущем нашего народа. Он должен был сказать гуртовщику Сассанджи, что я сбежал из ученичества, но не сделал этого. Должен был заставить меня вернуться, но не стал. Ни тогда, ни позже, хотя наша репутация в степях пострадала из-за последствий того дня.
– Я пойду к нему, – сказал я.
– Серьезно? И как далеко ты уйдешь?
– Я пойду не один. Возьму своих Клинков.
Он невесело усмехнулся.
– Они больше не твои.
Никто из них не бросал мне вызов, но никто и не сражался за то, чтобы я оставался их капитаном. Может, они предпочли бы оставаться под командованием Сетта, но если действительно верят в Гидеона, в то, что он создает, то захотят помешать его кисианским союзникам все разрушить.
Сжав кулаки, я сказал:
– Тогда я вызываю тебя как капитана Вторых клинков Торинов.
Сетт рассмеялся.
– Я не капитан Вторых клинков Торинов. Но Йитти ничего не останется, как принять вызов. Если ты не слушаешь меня, остается надеяться, что услышишь его клинок.
– На этот раз я не подведу Гидеона. – Я произнес слова тихо, хотя они резали мою душу, ломали корку гордости над моим стыдом. – Даю слово.
Я поднял сложенные кулаки, но Сетт только хмыкнул и с неприятной гримасой повернулся к лестнице.

Глава 24
Кассандра 

Я надеялась, что навсегда оставила позади кошмар Коя, но с закатом наш экипаж, не сбавляя хода, подкатил к неприступному городу. Императрица Хана пренебрегала безопасностью ради скорости, но ее время стремительно утекало. Вонь гниющей плоти, поначалу едва заметная, после полудня усилилась из-за отсутствия свежего воздуха в тесном пространстве. Но пока труп иеромонаха хотя бы неплохо двигался, да и краска еще держалась на мертвых щеках.
Разговаривать мы перестали. Она – потому что надо было обдумывать действия и следить за трупом, я – из-за утомления. Груз усталости становился еще тяжелее от сознания того, что нас ждет. В Кой, который теперь удерживали чилтейцы, меня, заключенную в теле императрицы Ханы Ц’ай, как пленницу вез не кто иной, как сама императрица Хана Ц’ай в теле иеромонаха Чилтея. В подобную чушь никто не поверит.
Показались ворота Коя, и я сдавленно рассмеялась.
На первом из множества поворотов дороги, спускающейся к городу, иеромонах загляделся в окно. Стоящий внизу, у подножия горы, Кой освещали последние солнечные лучи. Дождь едва закончился, оставив город в мерцании разлитого золота, проникавшего и за стены. Я подвинулась ближе к окну.
– Проклятье.
– Что такое?
Императрица в обличье иеромонаха в один миг очутилась рядом со мной, и мы обе стали рассматривать обширные военные укрепления – шатры, загоны, временные постройки, обнесенные частоколом.
– Там полно чилтейских солдат.
– Точно, – согласилась она. – Я думала, здесь оставили меньше. Вероятно, сообщения о размере их войска в Мейляне преувеличены.
– Или кто-то был в курсе, что готовится, и позаботился, чтобы там оказались не все.
Иеромонах заинтересованно вздернул брови. И хотя мне было известно о заключенной в его теле императрице, взгляд не казался менее презрительным.
– Ты чего-то недоговариваешь, госпожа Мариус?
Я припомнила Лео с его странным умением читать мысли, но покачала головой.
Экипаж начал замедлять ход.
– Ты еще можешь остановиться, – сказала я. – Войдем туда – и обе погибнем. – Я мотнула головой в сторону армии, которую мы не ожидали увидеть. – Вот, смотри, если тебе требовались еще какие-то аргументы.
Снаружи раздался окрик стражника, и сквозь стук колес послышался скрип открывающихся ворот. Дребезжание кареты затихло, поскольку теперь она катилась по гладким камням, и снаружи замелькал окутанный вечером Кой, тень прежней столицы. Стены и ворота остались нетронутыми, но внутри огонь дочерна выжег целые улицы, сточные канавы были забиты осколками глиняной черепицы. Окна заколочены, зияют дверные проемы. Те немногие смельчаки, что вышли на улицу, держали головы опущенными, надвинув капюшоны пониже, несмотря на благословенную паузу в непрерывном дожде. Некоторые бежали, завидев нашу карету, и вина за случившееся сжала не принадлежащее мне сердце.
Я отодвинулась от окошка. За всю историю кисианцы убили немало чилтейцев, они грабили наши города, жгли поля. И не время теперь их жалеть.
Мы неслись через погружавшийся во тьму город, и дорога становилась все круче. Хотя императрица постоянно требовала прибавить ход, лошади скоро перешли с рыси на шаг. Ей осталось только судорожно дергать льняную маску, укрывавшую перерезанное горло.
Наконец карета остановилась, императрица подняла тело иеромонаха с сиденья, а потом спустилась через дверцу – быстрее, чем ее успели открыть перед ним. Я последовала за ней, правда, из-за связанных рук получилось не особенно грациозно.
– Ваше святейшество, – произнес один из дворцовых гвардейцев, когда она спустилась на дорожку. – Мы боялись потерять вас, услышав о происходящем в столице.
– Мне в то время посчастливилось ехать позади армии, – отозвалась она с интонациями иеромонаха. – Мне необходимо переговорить с командующим. Паланкин сюда.
Это слово прозвучало с кисианским акцентом императрицы, но, хотя брови гвардейца в удивлении поехали вверх, все же от «иеромонах произнес нечто странное» далеко до «иеромонах – мертвец, управляемый императрицей Кисии». Взгляд охранника метнулся ко мне, и его сомнения утонули в волне изумления.
– Императрица Хана!
Я застыла, не зная, как вела бы себя в такой ситуации свергнутая императрица. Она тут же пришла мне на помощь.
– Я сказал, паланкин сюда. Где он?
Гвардеец отдал честь.
– Прошу прощения, ваше святейшество. Коммандер Аулус им не пользуется, он предпочитает ходить пешком и не расслабляться.
Коммандер Аулус. Я запомнила это имя и надеялась, что императрица тоже.
– Понимаю, – сказал иеромонах, и меня впечатлило, что императрица внутри его не ответила резкостью на непочтение. – К сожалению, императрица утомлена и не в силах дойти пешком. Так что несите паланкин. И немедленно.
– Да, ваше святейшество. Сию минуту, ваше святейшество.
К тому времени, как его доставили, пара чилтейских стражников на посту уже начала переглядываться из-под шлемов, а оставшиеся люди капитана Энеаса растерянно топтались позади кареты. Никто, казалось, не знал, что делать, и я сжималась от напряжения. Плохое начало. Недоставало только проблемы с окоченением тела иеромонаха.
Но наконец на склоне показалась четверка спешащих слуг, а между ними покачивался паланкин. Я попыталась встретиться глазами с императрицей, но она старательно избегала моего взгляда, пропуская внутрь. Я едва не свалилась с ног. Хотя и облаченная в труп, она уселась гораздо изящнее. Едва мы обе оказались внутри, один носильщик хотел было задернуть шторки, чтобы скрыть от глаз защитные сооружения замка, но стражник ткнул его древком копья и приказал пошевеливаться.
Начало извилистого пути они проделали быстро, но, как и кони, выдохлись и, тяжело дыша, замедлили шаг на бесконечном подъеме к самому замку.
– Знаешь, как пройти по этому лабиринту? – спросила я, понижая голос, хоть и сомневалась, что носильщики слышат что-то, кроме топота собственных ног и прерывистого дыхания.
– Разумеется. – На лице иеромонаха отразилась уязвленная гордость. – Я же Отако.
– Нет, ты Креос Виллиус, иеромонах Чилтея, которого избрал Единственный истинный Бог. Тебе об этом лучше не забывать, если хочешь выбраться отсюда живой.
Она вздернула мышиного цвета бровь.
– А тебе не все равно, что я делаю? Мне казалось, ты не желала в этом участвовать.
– И сейчас не хочу иметь с этим ничего общего, но я здесь и намерена выбраться отсюда живой и здоровой. Иеромонаху не нужна маска, чтобы выглядеть, будто он в ней. Если хочешь сойти за него, пореже используй мимику. Сохраняй пустое лицо. Сохраняй голос ровным. И веди себя как…
– Как императрица?
– Да, вроде того.
Взгляд иеромонаха, такой пристальный, что я содрогнулась, остановился на мне.
– То же самое следует помнить и тебе. Люди ждут, что это тело станет действовать определенным образом. Знаю, это непросто, ты давно погрязла в злобе и ярости, но тебе нужно выказывать как можно больше достоинства, пусть оно придаст силы каждому твоему движению, пусть укрепит твою спину, чтобы та не сгибалась.
– Я погрязла в ярости?
Брови иеромонаха поползли вверх.
– Ты…
– Брови.
Она коротко выдохнула, и лицо мертвеца расслабилось.
– А что тебя удивляет? – продолжила она, стараясь подражать его ровному тону. – Мы с тобой не такие уж разные. Обе росли с сознанием, что ценны лишь тем, что с нами могут делать мужчины, обе нашли способ обращать это против них. Я тоже всю жизнь была озлобленной женщиной и постепенно погружалась в болото чужих ожиданий. Но я горжусь своим именем. Моей семьей. Моим наследием и моим народом. Гордыня, которой я укрываюсь как плащом, позволяет сохранять рассудок, пока я с улыбкой притворяюсь той, кому позволено существовать.
Слова, сказанные вкрадчивым тоном иеромонаха, ранили еще больнее оттого, что я их не ожидала. Эта женщина, императрица Драконов со слабым телом, потерявшая власть, прожила всю жизнь в тех же терзаниях, что и я. Как и я, научилась с ними справляться, пряча острые грани своей души за маской гордыни, – точно так же, как я скрывала свои за холодной резкостью.
– Но каким бы злым и враждебным ни был к нам этот мир, – продолжила она, когда я не ответила, – всегда есть причины не отказываться от него, и особенно то, что ты тоже можешь его изменить, кто и что об этом ни говорил бы. Так что будь добра, собери свою богом проклятую гордость, каковы бы ни были ее корни, и стань той императрицей, которая мне нужна, ладно?

* * *

Снова замок Кой. Оказавшись здесь в первый раз, я готова была умереть, лишь бы стать свободной. Второй раз был самоубийственной миссией. Может, третий пройдет удачно.
Если императрица Хана и разделяла мой страх, она не выказывала никаких его признаков, как не проявляла и ни малейшего интереса к замку, когда-то принадлежавшему ей. В этом замке она жила, здесь погиб ее сын, здесь разрушилась вся ее жизнь.
Вход хранил древнее величие и тишину. С окон были сорваны траурные завесы императрицы, как и прочие знаки с драконами Ц’аев, но, хотя из других частей замка доносились отзвуки голосов, здесь время как будто остановилось. Казалось, что за огромной закрытой дверью, как и прежде, восседает на алом троне императрица Хана Ц’ай. Но теперь я сама управляла ногами императрицы, и мы шли в сопровождении эскорта по главному коридору замка.
В стороне от центральных залов в замке кипела жизнь. За открытыми дверями мельком можно было увидеть, как свободные от службы солдаты пьют, едят и играют в кости посреди пышного кисианского антуража, а другие комнаты устилали циновки для сна, заполнял гул голосов. Некоторые звучали на кисианский манер, но большинство принадлежали чилтейцам.
Нас вели наверх по лестницам, по другим коридорам, за нашими спинами слышался шепот. Кучка бесцельно слонявшихся солдат остановилась, глазея на нас, но императрица в теле иеромонаха с достоинством ответила на их почтительные поклоны, наклоняя голову и касаясь бледными пальцами маски на шее.
Нашей целью оказалась комната в верхней части замка, просторная, с примыкающим к ней балконом и всеми атрибутами роскоши и увеселений. Но, похоже, никаких торжеств не планировалось – хотя на длинном столе и красовались остатки мяса, стол был задвинут к стене, чтобы высвободить место для ковра из карт и бумаг, над которым, хмурясь, склонился человек в чилтейском мундире. Позади него экран на окне защищал бумаги от струй дождя, но не мог защитить от ветра. Каждый самый легкий порыв проносился с шелестом по полу, поднимая все уголки, не прижатые камешками, чашами или вазами.
Когда мы вошли, чилтеец поднял взгляд.
– Ох, ваше святейшество! А мы опасались, что потеряли вас в Мейляне.
Взгляд метнулся ко мне, но на изрезанном морщинами лице не отразилось удивления.
– Ну, как видите, не потеряли, коммандер, – отозвалась императрица, выпрямляя спину иеромонаха. Ее взгляд метнулся к дальнему краю комнаты, и она добавила: – Ты не рад нашему воссоединению, сын мой?
Я вздрогнула. Там, в углу, сидел на подушке Лео, похоже, погруженный в молитву, – тот же Лео, с кем я в первый раз прибыла сюда несколько недель назад и чью голову отрезала. Тот Лео, что был способен заглянуть в мои мысли, сейчас поднял руку, безмолвно меня приветствуя.
Молодой человек не сдвинулся со своего места возле жаровни. Возле стен их была расставлена целая дюжина, жар углей справлялся с холодом коварного ветра.
– Разумеется, я рад видеть тебя, отец, – сказал он. – Но я знал, что ты жив, и не волновался.
– С тех пор как доминус Виллиус присоединился к нам, повидать его сюда прибывает много паломников, – сказал коммандер, бросив на иеромонаха настороженный взгляд. – Оказывается, распространилась весть о его смерти в Мейляне, и теперь люди жаждут, чтобы их благословил Возрожденный. До нас дошел слух, что император-левантиец заявляет, будто Лео все еще с ним, живой, а потому даже хорошо, что он здесь, развеял все эти сплетни.
Взгляд коммандера опять метнулся ко мне. Я не императрица, но и Кассандра Мариус привыкла быть в центре внимания, в любом месте. Я надеялась, что императрица Хана так поглощена игрой в иеромонаха, что не замечает, как мало интереса вызывает ее присутствие.
– Вы обедали, ваше святейшество? – спросил коммандер, продолжая игнорировать мое существование. – Я могу послать за едой.
Императрица Хана помедлила, без сомнения, задаваясь вопросом, способны ли мертвые тела есть.
– Нет, я ел по дороге, коммандер, – сказала она. – Лучше без промедления обсудим дела.
Императрица в обличье иеромонаха прошла в комнату, приглашая меня присоединиться к ней. Коммандер Аулус поднял брови.
– Императрица Хана, – холодно произнес он. – Должен признаться, я был удивлен, увидев, что вы снова с нами.
– Надеюсь, вы приятно удивлены, коммандер, – сказал иеромонах. – Потому что, если мы не сделаем что-нибудь с левантийскими мерзавцами, которым дал волю Андрус, то потеряем не только значительную часть армии, но и гораздо больше.
– Здесь мы хорошо защищены, ваше святейшество. Разве вы не видели войско, стоящее лагерем за воротами?
– Видел. Но, похоже, это войско удобно устроилось и никуда больше не спешит.
Брови коммандера опять поднялись в подлинном удивлении.
– А куда спешить? Для чего нам вообще уходить? Мы здесь для защиты Чилтея, и хотя Гидеон устроился в Когахейре, вряд ли он нападет раньше, чем ляжет снег. И даже тогда ему сперва придется подавить южную Кисию.
– Выдаете желаемое за действительное, коммандер. Что за дело варвару до границ? Вот скажите, будь вы сами главарем левантийцев, предпочли бы пересечь реку Цыцы, вторгнуться в южную Кисию и воевать со всей их армией ни за что, за какой-то каменный горный перевал, или взять слабо защищенные границы Чилтея, до которых рукой подать, и сразиться с сильно уменьшившимся войском Чилтея за контроль над Лентой и всеми ее торговыми путями? Более того, чилтейская армия жестоко обращалась с вашим народом. – Она снова вздернула брови, и мне пришлось подавить желание напомнить, что у иеромонаха такой привычки нет. – Ну же, коммандер? Что бы вы предпочли?
– Откуда нам знать, чего хочет варвар или как он мыслит, ваше святейшество?
– Вы ведь умный человек, коммандер. Гидеон умен, как и вы. Уничтожить целую чилтейскую армию в чужом городе, как кроликов в садке, – непростой трюк для варвара.
Из угла послышался шелест – Лео встал с подушки. Может быть, остальные и не замечали его, но я с трудом удерживалась от взглядов в ту сторону и гадала о его цели. Если он узнал во мне Кассандру, почему до сих пор молчит? Или это другой Лео? Он лишился способности читать мысли, когда мой клинок вонзился меж его ребер?
– Отец прав, коммандер, – сказал он. – Гидеон э’Торин только делал вид, будто подчиняется приказам, но на самом деле оказался настолько хитер, что сумел обмануть даже легата Андруса. – Молодой человек осторожно прошел по разложенным бумагам. – И отца сумел обмануть.
И опять иеромонах поднял брови.
– Тебя тоже, сын мой.
– Нет, отец. Но есть жертвы, которых не избежать. – Он остановился возле другой жаровни, как можно ближе к тлеющим углям, едва не спалив свою простую одежду. Теперь, когда он оказался ближе, я заметила, что выражение его лица совсем непохоже на того Лео, которого я помнила. Мой Лео выглядел беззаботнее и моложе, а сейчас его челюсти были напряжены, над бровями выступил пот. И хотя он улыбался, кулаки сжимались и разжимались, словно от боли.
– И я рад, отец, что ты здесь и добавил свой авторитет к моему, – продолжил он, в его тоне разбитым стеклом зазвенела фальшивая радость. – Я старался убедить коммандера Аулуса, что следует немедля готовиться к походу на Когахейру. Если мы позволим левантийцам перегруппироваться, то будем за это наказаны.
Коммандер Аулус оцепенел.
– Девятка считает иначе – на данном этапе вступать с левантийцами в схватку может быть опасно. И нам еще повезло, что уцелело столько солдат.
– Везением это не назовешь, – сказал Лео.
Императрица переводила взгляд с него на коммандера и, как мне кажется, наконец-то начала понимать, что приезд сюда – неудачная мысль.
Пытаясь хоть как-то удержать нить разговора, императрица Хана сказала:
– Если оставить Гидеона в покое, он скоро положит глаз на Женаву. А через Ленту восстановит связь со своей родиной. Нам нужно немедленно выдвигаться, коммандер. Смотрите, какой дар я вам привез. Представьте, как может быть нам полезна императрица. Подумать только, – продолжила она, широким жестом распахивая руки иеромонаха, – императрица Хана идет во главе нашей армии, обеспечивая безопасный проход и объединяя под нашим крылом остатки разбитых войск северной Кисии.
Опустив взгляд на бумаги у своих ног, Лео указал на большую карту, прижатую четырьмя агатовыми пресс-папье.
– Мы можем пойти по Ивовой дороге, а резервные силы из Женавы пройдут через перевал Тирин.
– А вы не думали, ваше святейшество, что это будет не так-то просто, учитывая мальчишку с юга, который называет себя сыном императора Кина?
– Сын императора Кина? – сорвались с губ иеромонаха сиплые слова, а я постаралась сохранить лицо неподвижным. Императрица Драконов не выкажет слабости.
– Да, – сказал коммандер. – Император Кин Второй, как он себя называет. О нем ничего достоверно не известно, но, видимо, генералы его поддерживают, поскольку он идет к Мейляну.
– Мы ничего об этом не слышали.
– Эту новость привез доминус Виллиус, ваше святейшество. – Коммандер Аулус кивнул в сторону Лео. – Впрочем, если императрица Мико до сих пор жива, остается вероятность, что они сплотятся вокруг нее. – Жесткий взгляд его зеленых глаз остановился на мне. – Знаете ли, ваше величество, я нахожу вашу имперскую политику излишне сложной.
– Ваш продажный олигархат, конечно, легче для понимания? – сказала я, наслаждаясь возможностью подчеркнуть свое отвращение язвительным тоном императрицы. – И торговые дома, и скользкие взяточники.
– Вот как, продажный?
Иеромонах поднял руку. Оставалось надеяться, что больше никому, кроме меня, это движение не показалось неловким и резким.
– Прекратите, коммандер. Мы пытаемся уберечь Чилтей от разрушения, а не затеять новую войну с Кисией.
Коммандер фыркнул.
– И вы правда считаете, что императрица нам в этом поможет? – Усмехнувшись, он перевел взгляд на меня. – Или вы надеетесь, что мы избавим Кисию от левантийцев, а потом отойдем обратно за свои границы, ваше величество? Или, может быть… – Он шагнул ко мне. – Может быть, вы думаете, что, выгнав левантийцев, мы ослабнем настолько, что нас сметут ваши северные союзники? Вероятно, вы не слышали, что светлейший Бахайн и многие другие с востока заключили соглашение с императором Гидеоном.
Краем глаза я увидела, как оцепенела императрица в шкуре иеромонаха, и порадовалась, что коммандер глядел на меня. Он ухмыльнулся.
– Ох, боюсь, вам придется смириться с тем, что никто за вас сражаться не станет, ваше величество. Ваша империя рухнула, и ее уже не восстановишь.
Лео, наконец-то оставив жаровню, вышел вперед.
– Как мне кажется, вера Девяти в силу и власть церкви ощутимо ослабла, – произнес он, крепко скрестив руки на груди, словно пытался сохранить тепло.
– А потеря почти всей армии к этому и приведет, – ответил коммандер Аулус. – Я уважаю ваше мнение, ваше святейшество, но приказы я получаю от Девяти, и мне было приказано отсюда не двигаться и не вступать в бой. Разумеется, вы можете вернуться в Женаву и обсудить это лично с ними. И забрать с собой императрицу Хану – если ее дочь решит воевать, она может пригодиться как ценный предмет для торга.
Иеромонах глубоко вдохнул – императрица Хана приготовилась спорить, но Лео отреагировал первым.
– Боюсь, у нас нет на это времени, коммандер, – сказал он.
– Времени для…
Коммандер отшатнулся. Лео вонзил ему нож в живот. И еще раз. После третьего удара губы коммандера искривила уродливая гримаса, и он рухнул на колени, зажимая руками кровоточащие раны.
– Не волнуйтесь, коммандер, – сказал Лео. – Вас, по крайней мере, не прикончила пара шлюх.
Все еще пытаясь что-то произнести, Аулус повалился набок и остался лежать, хватая ртом воздух, на устеленном бумагами полу. Лео с мягкой улыбкой переступил через него.
– Дай мне руки, Кассандра. – Окровавленным ножом он указал на мои связанные запястья. – Нельзя же связывать императриц. Что подумают люди? Кроме того, – добавил он, хватая мои руки и разрезая кожаный шнур, которым меня связала императрица, – у меня есть ощущение, что тебе совсем скоро придется вытаскивать императрицу из поистине отвратительного трупа моего отца.
Коммандер, судорожно подергиваясь, лежал на полу, кровь текла по бумагам, пока он боролся с приближением смерти. Лео стянул маску с горла иеромонаха, чтобы лучше рассмотреть повреждения. Без сомнения, порез был глубок и не кровоточил. Как бы императрица Хана ни старалась скрыть его краской, кожа по сторонам раны закручивалась наружу, верхний слой высыхал и стягивался – с такой травмой никто не останется на ногах и не сможет говорить. Да и кровь должна была течь.
– Грубая работа, – произнес он, отпуская маску так, что та вернулась на место. – Вытаскивай ее.
Ни одна из нас не двинулась с места. Его речь звучала спокойно, но то, как Лео держался и говорил, напоминало опасного раненого зверя, способного в любую минуту наброситься.
– Боюсь, вам придется взять на себя вину за его смерть, – сказал он, указывая на тело коммандера, чьи глаза теперь стали пустыми и остекленели. – Но не беспокойтесь, это ради благого дела. Вы хотите, чтобы левантийцы убрались из Кисии? Только я могу этого добиться и добьюсь, но сначала – где ящик?
– Ящик? Какой ящик? – прорычали мертвые губы императрицы.
Лео рассмеялся.
– Что за ящик? Вот как? – Он внимательно смотрел в лицо иеромонаха, вероятно, надеясь прочесть ответ в чертах подкрашенного лица. Потом снова засмеялся, и это звучало совсем жутко. – Кто бы мог подумать, что мой отец все-таки поумнеет. Перед самым концом он сумел приправить свой идиотизм проблеском гениальности.
Ящик Торваша. Иеромонах прослышал, что Лео в Кое, и остановился припрятать ящик, но…
Лео обернулся ко мне.
– А, Кассандра. Тебе известно, где ящик? – Он вцепился мне в горло. – Считай это расплатой за то, что отняла мою жизнь.
Он сиял улыбкой, пока я царапала его сжимающиеся пальцы.
– Ну давай, покажи мне. Покажи мне все, – сказал он, и его зрачки расширялись, как затягивающее болото. – Где тот ящик?
Прежде чем я прохрипела хоть что-то в ответ, его хватка ослабла. Из его горла вырвался крик, как у погибающего горного орла, из руки брызнула кровь. Лео отшатнулся, цепляясь за пропитанный кровью рукав, а императрица Хана – иеромонах – встала между нами щитом мертвой плоти.
– Можете драться сколько угодно, – усмехнулся Лео. – Но единственный способ выбраться отсюда живыми – отвести меня к этому ящику. Стража!
Императрица бросилась на него, но он, смеясь, уклонился, оставляя капли крови на усыпанном бумагами полу.
– Стража!
Дверь раздвинулась.
Это Кой – невозможно войти, невозможно выбраться, – но я лучше попробую и умру, чем позволю ему победить. Я толкнула ближайшую жаровню, и та повалилась, рассыпая тлеющие угли по циновкам и картам коммандера. Бумаги вспыхнули, а я в два шага достала и опрокинула другую жаровню. На столе стоял фонарь, его я тоже ухватила и, открыв стеклянную дверцу, швырнула его – пламя и горячее масло – прямо в дверь, под ноги ошеломленным стражникам.
– Хана! – крикнула я, опрокидывая в огонь третью жаровню. – Уходим отсюда! Уходим!
Она толкнула Лео назад, к балкону, я поспешно открыла решетчатую дверь, еще больше усилив ветер, раздувающий огонь и дым.
– Шевелись, идиотка, идем!
Она двинулась на Лео, не обращая внимания на удары его кинжала по чужому для нее телу – он рубил и резал везде, куда мог дотянуться, по рукам, ногам, животу.
– Ваше святейшество! – прокричал сквозь сгустившийся дым охранник. – Коммандер?
Пламя выгнало меня на узкий балкон, и я жадно вдохнула свежий прохладный воздух. Далеко внизу виден был окруженный стенами и похожий на темную лужу внутренний двор. Ворота открыты, а за ними нас ждала свобода, но Кой строили, не предусматривая побег. Нависающие крыши изгибались как крылья, это делало путь наверх почти невозможным, но вот вниз… У меня задрожали колени от одной этой мысли.
– Идем! – прокричала я императрице, выбежавшей на балкон, за ней стелились клубы дыма.
– Ты впереди, – прорычала она грубым голосом иеромонаха. – Я его задержу. И она бросилась на появившегося из огня Лео.
Быстро, насколько позволяли закоченевшие руки, я развязала декоративный узел на поясе и просунула длинные концы между ног, собрав ткань во что-то вроде штанов. Оголенную кожу обжигал холод ветра, но это все-таки было лучше, чем огонь и жестокая смерть. Я схватилась за перила и перелезла. Руки сразу заныли. Я спустилась ниже, цепляясь за декоративные рамы, и упала на выступавшую крышу балкона внизу – эту боль мои колени не скоро забудут. Сверху из замка, как из разъяренного дракона, валил дым, двор внизу наполнился паническими криками. Величественный замок горел. Императрица Хана меня убьет.
Я рискнула посмотреть вниз и увидела, что внизу не третий балкон, как мне казалось, а просто на изогнутой крыше частично отсутствует черепица. Далеко внизу, чересчур далеко для этих колен. Даже в прежнем теле и без перелома лодыжки шансов выжить было немного. Даже меньше, чем просто немного.
– Проклятье, – прошипела я.
Что-то стукнулось о крышу балкона над моей головой, и я крепче стиснула руки, так, что боль пронзила суставы. И еще удар. Краткий рокот, а потом с закругленной крыши скатился камень, тут же канув в пронизанной дождем тьме.
– Кассандра? – окликнула сверху императрица срывающимся голосом иеромонаха.
– Я здесь! – отозвалась я, и по крыше ударил еще один камень, на сей раз с брызгами осколков расколов черепицу. – В чем дело?
– Этот мелкий псих швыряет в нас всякой дрянью! Где ты?
Что-то снова разбилось на крыше, порыв ветра донес до меня грохот.
– Я внизу, на карнизе. Сомневаюсь, что удастся спуститься вниз, не сломав ногу, а то и обе!
– А балконную дверь не пробовала открыть?
Я об этом даже и не подумала, но вместо того чтобы признаваться, опять подтянулась вверх, на балкон. Заныли плечи.
– Я спускаюсь! – крикнула императрица.
– Погоди, проверяю! – отозвалась я, но она уже одну за другой перекинула через перила негнущиеся ноги и присоединилась ко мне прежде, чем я успела договорить.
Бросив меня цепляться снаружи, она двинулась к двери, но в проеме, в клубах дыма и опаленный как демон, появился Лео.
– Как приятно снова увидеть тебя, отец, – сказал он, улыбнулся и шагнул навстречу императрице.
Хана отшатнулась, придавив мои пальцы к перилам. Инстинктивно я ослабила хватку, а когда пустота подо мной разверзлась, ухватилась за подол ее мантии. На один душераздирающий миг тонкая ткань задержала падение, но мой вес был слишком велик. Хрипло вскрикнув, Хана в обличье иеромонаха утратила равновесие, перевалилась через перила на меня, и мы вместе рухнули в яростном вихре белого полотна и дождя.
Крепко стиснув веки, я цеплялась за нее, как за жизнь, и она первой ударилась об изогнутую крышу. Меня тоже сотряс удар, но я упала поверх нее, мы вместе заскользили по черепице и затормозили у карниза, где в желобе журчала вода. Ее тело, давно умершее, сильно воняло, но я не подняла голову от ее плеча.
Хруст и скрежет рвущихся из разбитого горла слов раздирал мне ухо, перекрыв мириады других, далеких голосов. Я не двигалась, и звуки повторились, еще настойчивее. Кое-как оторвав пальцы от мантии иеромонаха, я коснулась холодной и мертвой кожи на сломанной шее, и душа императрицы теплым потоком влилась в нашу общую оболочку. Среди хаоса на один прекрасный момент паника уступила место покою.
Мы выжили.
Хана подняла взгляд на замок, возвышающийся над нами. Дым еще валил из окна приемной, и повсюду ночь оглашалась криками паники. Может быть, фундамент замка и каменный, но вверху, начиная с парадных залов, Кой состоял из дерева и бумаги, все прекрасно горело.
– Сожалею, – сказала я, голос проскрежетал как песок по коже.
Императрица не отвечала. Ей было и незачем. Ее горе, жестокое и еще более мучительное от бессилия, наполнило слезами мои глаза.
«Мы должны идти, – вот и все, что она наконец сказала. – Лео Виллиус, вероятно, считает, что мы погибли, но если решит проверить, ему есть кого за нами послать. Нужно уходить, пока не закрыли ворота».
При мысли о том, чтобы сделать этой ночью еще хоть шаг, я пожалела, что мы не погибли. Даже после самых жутких нападений приютских мальчишек я не знала таких страданий и боли.
– Я возьму это на себя, – сказала императрица.
Я расслабилась, словно погрузилась в теплую воду, и когда она заставила наше тело подняться на дрожащих ногах и с трясущимися руками, моя признательность не знала границ.
«Странно, что мы к этому еще не привыкли, – сказала я, когда она заковыляла к прилегающему парапету. – Совершать побег из Коя каждую пару недель».
– Не волнуйся, – отозвалась она. – Вряд ли мы когда-нибудь сюда вернемся.

Глава 25
Рах 

Пламя лизало края величественных дверей. Дым вырывался из окон и балконов, струился сквозь щели в древних деревянных конструкциях. У меня остались только плохие воспоминания об императорском дворце, но сердце все равно болело. Сожжение святилища Мотефесет вызвало бы слезы на глазах и тяжесть на душе каждого левантийца.
– Ты правда собираешься все сжечь? – спросил я, стоя в шатком перемирии рядом с Сеттом в дворцовом саду.
– Разбитую и раздробленную Кисию легче удержать.
Сетт отвернулся от внутреннего дворца, и мы прошли через опустевший внешний. Большая часть мебели и предметов искусства была разломана на дрова, чтобы поджечь дворец. Когда мы проходили мимо, Истет разбила над одной такой кучей масляный фонарь и перешла к следующей, засовывая в каждую щель свитки и бумагу.
– Другие места тоже готовы, – обратилась она к Сетту, так старательно не сводя с него глаз, будто стараясь забыть о моем существовании. – Все… – Ее взгляд стал еще более пристальным. – Все вышли?
– Поджигай, – сказал он, не ответив на вопрос.
Она сложила кулаки.
– Да, капитан.
Вынудив меня следовать за ним нежеланной тенью, Сетт отправился к некогда величественным дверям внешнего дворца. Разбитым чилтейцами. Сожженным левантийцами. Мы обеспечили себе недобрую славу в веках.
Жесткое молчание Сетта не позволяло и думать о споре. Все равно уже было слишком поздно. Столбы дыма от горящего города заполонили небосклон, образуя черное, как сажа, облако. На дворцовой площади царила тишина. Ни шагов, ни живых голосов – ни сейчас, ни когда-либо снова. Камень не горит, но окружавшие площадь здания были из дерева и глиняной черепицы, с декоративными ставнями, тростниковыми циновками и акварельными экранами.
В центре площади держал лошадь Сетта знакомый седельный мальчишка.
– Капитан, – сказал Ошар.
Увидев меня, он вытаращил глаза.
Сетт, не поблагодарив, не остановившись и даже не взглянув на переводчика, взял поводья.
– Генерал Бо?
– Он просил передать, что его люди закончили с… районом шелков? И переходят к… я не могу вспомнить название, капитан. Это юго-западный район города. Капитан Лашак взяла юго-восток. Генерал Корин – северо-восток и северо-запад с обеих сторон от главной улицы, но его и Вторых Клинков задержали толпы людей, пытающихся выбраться из города.
Сетт ускорил шаг, и его лошади – не илонга, с которой он отправился в изгнание, другой – пришлось перейти на рысь. Ошар вприпрыжку поспевал за Сеттом, его взгляд скользнул ко мне. Может, он сомневался, я ли это – волосы сильно отросли и клейма было не видно. Я мечтал побриться уже много недель, боясь, что, если умру сейчас, боги не увидят, какую жертву я принес гурту.
– Вели генералу Корину и Йитти приступать, – сказал Сетт, когда мы достигли дальнего края площади. – Пусть просто делают то, что велено. Огонь поторопит людей лучше, чем что-либо.
После короткой паузы Ошар ответил:
– Да, капитан, но если им нужно убедиться, что их никто не видел…
– Просто заставь их поторопиться.
– Да, капитан.
И, бросив на меня последний взгляд, седельный мальчишка умчался.
– С вами кисианские солдаты? – спросил я, когда мы вышли с площади на главную улицу, камни которой пересекали тени. – Они будут жечь собственный город?
– Теперь они верны Гидеону. Или, по крайней мере, кисианским лордам, которые верны Гидеону.
– Верны настолько, что сожгут свои дома? Свою историю?
Он не ответил. То ли его ярость немного утихла, то ли Сетт понял, что лошади неудобно поддерживать его темп, но он перешел на шаг. Главная улица была так же пустынна, как площадь, только ставни темных окон стучали на ветру.
– Нам нужны здесь кисианцы, – наконец сказал Сетт. – Люди не поймут, если мы велим им побыстрее убираться. И они должны увидеть, как мы вместе противостоим трусливым южанам, поджегшим город.
– Трусливым южанам?
Он поднял брови, будто приглашая назвать его лжецом, но я не видел в этом смысла. Все равно что назвать ночь темной. Сжечь город и обвинить во всем врага, посеять семена ненависти к нему и благодарности к себе. План был умным и жестоким, и я старался убедить себя, что Гидеон никогда бы сам до такого не додумался, но именно он приказал не отделять головы от тел, так же как убивать детей. За эти недели попыток вернуться к нему и спасти его жизнь я позволил себе забыть об этом, но сейчас от этой мысли внутри все переворачивалось.
Идти по тихому городу с пустыми зданиями было жутко, но меня в равной степени угнетала и молчаливая напряженность Сетта. Он вечно маячил где-то на краю моей жизни, но без Гидеона Сетт значил бы для меня не больше, чем любой другой Торин, одно лицо из целого моря лиц, топот копыт его лошади – лишь голос в могучем грохочущем хоре, когда Торины прокладывали свой путь по степи. Теперь эти копыта ступали в одиночестве.
– Я скучаю по грому. По нашему грому, не этому, – я указал на небо, – а земному. Такому, который чувствуешь костями, по грохоту копыт, тележных колес и топоту ног, поющих в унисон. Скрипят повозки с бочками, дети бегают с жеребятами. Созвездие костров по ночам, запах жарящихся орехов летом, и Масуд, заводящий песнь хвалы Богине.
При мысли о Богине в горле застрял ком. Вот уж не думал, что когда-нибудь стану оплакивать Луну.
Пока я пытался проглотить комок, Сетт молчал. Потом произнес так, будто кто-то вытягивал из него слова:
– Я всегда любил возвращаться с охоты последним, чтобы посмотреть, как гурт движется по степи, словно армия муравьев. А когда гуртовщик объявляет привал на ночь, гурт собирается в кучу, а потом распадается на части, когда люди расходятся по своим делам. Шатры. Вода. Лошади. Дрова. Костры. Еда. Каждая группа – маленькая армия, смеющаяся и болтающая за работой.
Город вонял грязью, мокрой шерстью и мехом, но сейчас все перекрывал резкий запах дыма, ветер набивал наши носы пеплом. Мы молча прошли еще несколько шагов, и ветер бросал нам в лицо все больше и больше дыма.
– Но те дни прошли, Рах, – сказал Сетт, возвращаясь к реальности. – Будь благодарен, что города-государства не могут отнять у нас воспоминания, как отнимают землю и лошадей. Будь благодарен, что тебе не придется смотреть, как всему приходит конец.
– Я все равно верю, что все можно спасти. Что мы можем сражаться, как делали это всегда. Вместе.
Сетт посмотрел на меня с сардонической улыбкой.
– Для этого нужен один предводитель. А какой гурт примет вожака из другого гурта в мирное время? Гидеону это сходит с рук, потому что сейчас никто не знает, что делать, а он делает хоть что-то. Он дает цель и надежду, и все забывают, что он Торин.
Я сказал похожие слова Тору, когда он говорил мне, что я должен делать и где быть, но сейчас пожал плечами.
– Они объединятся, чтобы спастись от полного уничтожения.
– Возможно, но ты лишь отсрочишь неизбежное. Есть лишь один способ остановить города-государства – уничтожить их, но где тогда мы будем брать зерно и железо и кому продавать лошадей? Твое сердце принадлежит степям, но миру нужны города, нужны их знания. Говорят, что во дворце Шимая есть комната, стены которой полностью покрыты свитками с мудростью, поэзией и философией. В городах идеи собираются, будто звери у водопоя.
– Тогда зачем жечь один из них?
– Потому что порой дереву нужно умереть, чтобы накормить землю.
Это была старая левантийская поговорка из тех времен, когда мы вырубали старые рощи, чтобы вернуть питательные вещества в почву, позволяя будущим поколениям выращивать оливки, миндаль и дикие тыквы, чьи спутанные лозы покрывали землю. Но от такого отношения к людям меня замутило. И снова мы в молчании шли по городу, а вслед за нами поднималось пламя.
С главной улицы было трудно определить, какую часть города охватил огонь, но, судя по количеству дыма, видимо, большую. Послать солдат. Жечь город квартал за кварталом, дом за домом… Гидеон не просто хотел сделать Мейлян необитаемым на какое-то время, он хотел, чтобы тот исчез с лица земли. Никакого символического центра власти к югу от реки. И кисианские солдаты помогали ему в этом, вместо того чтобы вступить в армию, собирающуюся на юге.
Из дымки впереди доносился гул перепуганных голосов, но мы никого не видели, пока стук копыт не возвестил о прибытии Хими и Истет. Обе подняли поводья в знак приветствия.
– Все готово, капитан, – сказала Истет. – Мы еще раз проверили казармы и конюшни, убедившись, что все вышли.
– А Мансин?
– Ни следа, капитан.
Сетт фыркнул, и его губы дернулись в мрачной улыбке, или я просто на это надеялся.
– Ладно, – сказал он. – Поезжайте вперед. Скажите Йитти собрать Вторых Клинков за городскими стенами, когда закончат. Рах бросил вызов, и на него нельзя не ответить.
Пока Сетт отдавал приказы, сестры не останавливали своих встревоженных лошадей, нарезая вокруг нас круги, и после этих слов умчались, и только Истет сложила кулаки и сказала: «Да, капитан», прежде чем обе исчезли в дыму.
От слов Сетта у меня гулко забилось сердце. За всеми странностями возвращения к своему народу, хождения по горящему городу и воспоминаний о степях я почти позабыл, зачем вообще бросил вызов. Глупо было не догадаться, что капитаном Клинков станет Йитти, но по большому счету не имело значения, кого я вызвал, если смогу победить, потому что в одиночку мне со всем этим не справиться.
Страх затвердел железным комком в животе. Я нормально не ел несколько недель. Не спал. Не тренировался. Я только и делал, что бродил и надеялся, что рана заживет сама собой, хоть она и болела. Но что еще хуже – я не побрил голову. Я мог умереть невидимым для богов или забрать жизнь Йитти. Две ужасных концовки войны, в которой мы вообще не должны были участвовать, в том месте, куда вообще не должны были приходить. Возможно, до этого не дойдет. Йитти неглуп и, конечно, захочет того же, что и я, как бы Сетт ни мечтал остановить меня.
Несмотря на клубы дыма, Сетт легко шагал по умирающему городу, лошадь шла рядом с ним. Время от времени к нему подходил запыхавшийся Ошар, докладывал и снова убегал, оставляя нас безмолвно брести сквозь последний день Мейляна.
В следующий раз, когда к нам приблизились торопливые шаги, это оказался не седельный мальчишка, а пара кисианских солдат с молодой женщиной. Ее халат и пояс были измяты, из некогда аккуратного пучка выбились волосы. Она остановилась возле дома и заговорила, указывая на него, так быстро, что все звуки сливались воедино. Однако солдаты, похоже, ее поняли, оба кивнули и пробрались к зданию. В доме раздался грохот, и солдаты вышли, неся между собой старика. Женщина с ругательствами бросилась вперед и визжащим хвостом последовала за ними, пока они спешили к воротам.
– Некоторые из них слишком упрямы, – сказал Сетт. – Предпочитают умереть, вместо того чтобы покинуть дом.
Я их понимал, но промолчал.
– Гидеон не хочет, чтобы они умирали, – добавил он в ответ на мое молчание. – Теперь это его подданные.
– За исключением министра Мансина?
Настала очередь Сетта молча поджать губы.
– Ты не знал, что я там, – сказал я. – Ты пришел освободить его, не так ли?
Снова молчание.
– Вопреки приказу Гидеона.
– Тебе обязательно надо, чтобы я сказал это вслух? – огрызнулся Сетт и отвернулся, возможно, жалея о своих словах.
В дыму начали появляться силуэты. Площадь перед воротами до сих пор была полностью забита, левантийские Клинки и кисианские солдаты торопили беженцев. Огонь еще не дошел сюда, но от людей, пытавшихся убежать туда, где у них не будет ни домов, ни еды, ни будущего, исходил страх.
И там был Йитти, направлявший людей к воротам. Пеший, а не верхом, говорящий тихо, а не кричащий, помогающий и левантийцам, и кисианцам. И этому человеку я должен был бросить вызов.
Будто почувствовав тяжесть моего взгляда, Йитти посмотрел вверх, и наши глаза встретились над головами охваченных паникой горожан. Он криво улыбнулся, отчасти выражая печаль у меня в сердце.
– И снова здравствуй, Рах, – крикнул он сквозь шум. – Какой сюрприз увидеть тебя здесь.
Конечно, он знал, как и я, что когда-нибудь это должно было произойти.
– Рах хочет сразиться с тобой за должность капитана Вторых Клинков Торинов, – сказал Сетт прежде, чем я успел пробраться сквозь толпу и поговорить с Йитти наедине. – Что скажешь, Йитти?
Думая высказать ему свои мысли, поговорить, а не драться, я оглядел собравшуюся толпу. Никто из кисианцев не понимал наших слов, но все до единого левантийцы – и Торины, и Намалака – застыли, словно камни в быстрой реке беженцев. Я открыл рот, чтобы объясниться и попросить о помощи, но снова закрыл, не зная, кому могу доверять.
– Может, выйдем из города? – сказал я. – Найдем место, где будет потише и мы не рискуем сгореть заживо?
Кисианцы продолжали идти к воротам, крича и цепляясь друг за друга в панике, которой не было в начале дня. В отличие от нас, они не знали, что город поджигают по плану, чтобы дать им время спастись.
– Нет, – сказал Сетт. – Ты бросил вызов здесь, и Йитти должен ответить здесь.
– Сетт, город в огне…
– Я принимаю вызов, – сказал Йитти.
Он взялся обеими руками за рукояти сабель, но, кивнув на мою единственную, тоже вытащил только одну. Вокруг раздались вздохи и перешептывания. Позабыв о беженцах, левантийцы спешно вставали в круг. Жители Мейляна отхлынули в сторону, кисианские союзники Сетта кричали, но на них никто не обращал внимания.
Я облизал пересохшие губы, глядя, как разрастается круг. Среди Первых и Вторых Клинков Торинов толкался незнакомый человек из гурта Намалака, я узнавал каждое второе лицо в толпе. Лок, Хими, Истет, Тотун, Бах, Тефнут и даже Теп, многострадальный целитель Гидеона, опустился на колени впереди всех. Когда-то именно Йитти готовился лечить раненых, но сейчас он стоял передо мной, и его лицо не выражало ни малейших признаков потрясения, которое испытывал я. До этого не должно было дойти.
Глаза обратились ко мне, давая право вызвавшему говорить первым.
– Боги на моей стороне, – сказал я, обнажая саблю и пытаясь придумать, как заставить Йитти понять меня. – Я подвел многих людей, и теперь… – Все внимательно наблюдали, и я не мог сказать ничего из того, что хотел. – Теперь я здесь для того, чтобы этого больше не случилось. Чтобы мы… чтобы все левантийцы… были в безопасности.
Это было встречено скорее озадаченным, чем одобрительным бормотанием. Прежде чем Йитти заговорил, на его лице промелькнуло недоумение.
– Боги на моей стороне, – сказал он, перекрикивая шум. – Ты слишком много раз ошибался, Рах. Слишком много душ потерял. Эска, Кишава, Орун, Джута, Амун, Гам, Фессель, Хаматет, Убайд, Рен, Азим, Дхамара, Хехет, Маат… У каждой ошибки есть имя – имя человека, которого ты подвел.
Он перечислил имена спокойно, но каждое было ударом, заставившим меня ответить, хотя я не должен был.
– Вот поэтому мне и нужно сейчас сражаться!
Круг зашептался и зашевелился. К нам присоединился Сетт, предоставив толпе кисианцев медленно просачиваться сквозь ворота обреченного города.
Йитти вышел из тени на единственное пятно вечернего солнечного света. Я присоединился к нему на этой освещенной арене, и он пожал плечами, побуждая меня напасть первым. Еще один шаг вперед. Еще раз облизать пересохшие губы. Еще один укол страха, что я могу умереть с небритой головой, как седельный мальчишка, а Йитти достаточно зол на меня, чтобы желать мне смерти.
Я капитан Торинов. Боги на моей стороне. Я капитан Торинов. Боги на моей…
С моих губ сорвался смех, и Йитти нахмурился.
– Будто богам есть дело до нас, – сказал я, и из глубин моей души вырвался гнев.
Я сделал выпад, не изящный, а полный ярости, который застал Йитти врасплох. Он успел только увернуться и поднять саблю, и звон клинков гулко отдавался по улицам умирающего города. Йитти пошатнулся, потеряв равновесие, но хотя я снова замахнулся, пользуясь преимуществом, он проскользнул под моим клинком и пнул меня по колену.
Я ударился о камни головой и плечом и полностью потерял понимание, где находится Йитти, из-за сотрясающей землю толпы беженцев. Лица зрителей кружились, когда я нетвердо поднялся на ноги, чувствуя себя голым без второго клинка, который должен был держать перед собой для защиты.
Солнечный свет ослепил меня и тут же исчез, когда я увернулся и ударил наступающего Йитти. Он вывернулся и взмахом сабли задел мою руку, но кровь пошла из бедра. Вот тебе и искусный шов императрицы Мико. Увидел Йитти кровь или нет, но он наседал на меня справа, заставляя защищаться и наступать с этой стороны, и каждый его методичный удар лишь усиливал мои невидимые страдания.
На спокойном лице Йитти не было насмешливого гнева Эски, когда он снова и снова наносил удары, но получал отпор. В любое другое время я посмеялся бы над его нежеланием нанести смертельный удар, но он продолжал наступать, отражать и идти вперед, и если я не покончу с этим, то разобьюсь об него, как волна о скалистый утес.
Я метнулся вперед, готовясь сделать ложный выпад, но свет снова обжег глаза, и я отшатнулся. Руку обожгло огнем, потекла кровь, и вокруг зазвучали полные ярости голоса. Ослепленный светом, я почти ничего не видел, поэтому оставался на месте, подняв саблю для защиты, и прислушивался, не раздадутся ли сквозь крики шаги.
– Хватай его!
– Это не по правилам!
– Забери эту саблю!
– Тихо! – Я безошибочно узнал голос капитана Лашак э’Намалаки. – Вы все будете стоять на месте. Поединок продолжается, и пока он не завершится, мы должны проявлять уважение. Бес, Исхак, держите его. Согласно нашему кодексу, мы разберемся с нечестной игрой, когда все закончится.
Нечестная игра. Свет. По мере того, как зрение прояснялось, я вглядывался в вечерние тени в поисках потасовки. Группа Намалака заставила кого-то встать на колени и удерживала, положив руки на плечи. Когда Клинок с рычанием поднял голову, на меня смотрел Сетт. Когда Намалака придавили его ноги к мостовой сапогами, он вздрогнул.
«Если не слушаешь меня, остается надеяться, что услышишь его клинок».
– Тихо все! – повторила капитан Лашак. – Поединок должен продолжиться.
Я с усилием перевел взгляд на Йитти, стоявшего с опущенным клинком всего в нескольких шагах. Он только вопросительно поднял брови, но я не пошевелился, и он задал вопрос вслух:
– Пролилась кровь, ты сдаешься?
– Бесчестная кровь, – сказал я, и весь страх за Гидеона, за будущее моего народа обратился внутри меня в сталь. – Я не сдаюсь.
Его взгляд метнулся к ране на моем бедре, но он отмел беспокойство кивком и поднял саблю. На клинке сверкнули отблески вечернего света. Не так ли ослепил меня Сетт?
Йитти бросился на меня, и, будто комок гнева внутри придавил меня к земле, я не пошевелился. Я сделал выпад, но он отразил его широким взмахом, оставившим нас обоих без защиты, но без второго клинка я не мог нанести удар. У Йитти тоже не было второй сабли, но был сапог, которым он ударил по ране на бедре, и от боли я отпрянул, перед глазами мелькали черные пятна, а мир закружился. Из шва императрицы вытекло еще больше крови.
– Сдавайся!
Я требовал того же от Эски, предупреждал его, что это последний шанс, но гордость и ярость заставили его продолжать, и сейчас я его понимал. Сдаться означало бросить все, и я не мог допустить этого снова.
– Сдавайся, Рах! – рычал Йитти. – Ты ранен.
Глубокими судорожными вдохами я не дал темноте утопить меня и хмуро посмотрел на Йитти.
– Не ты нанес эту рану, – сказал я, с ненавистью глядя на Сетта, который оскалился в ответ. – Я не сдаюсь.
Йитти раздраженно взревел и снова поднял саблю. Он в несколько шагов преодолел расстояние между нами и ударил первым, заставив меня попятиться. Но я сумел оцарапать ему руку, и с шипением он полоснул пониже, разрывая мое второе бедро. Я пошатнулся, а порванная одежда пропиталась горячей кровью.
– Сдавайся, – снова сказал Йитти, и нотка жалости в его голосе разожгла мою ярость.
– Я не брошу его умирать!
Он снова опустил свой клинок, и на этот раз я начал двигаться прежде, чем закончил говорить, притворился, что целюсь в лицо, и сделал низкий выпад. Но он даже не вздрогнул, просто поймал мой клинок на свой и, наступая, чтобы сократить расстояние, с силой врезал мне по локтю. Клинок скользнул по руке, и передо мной возник Йитти, острие его сабли ласково коснулось моего горла. Я сжимал и разжимал потные пальцы.
– Последний шанс, Рах, – прошептал он. – Пожалуйста, сдайся. Даю слово, я отведу Вторых Клинков домой.
Я посмотрел ему в глаза и не нашел там ни лжи, ни гнева, только печаль и твердое обещание человека, чья честь никогда не подвергалась сомнению. Человека, исполнявшего работу целителя, несмотря на отвращение к ней, человека, никогда не вносившего разногласия, человека, чью голову я не хотел бы отрезать ни за что на свете, по любой причине, и я должен был довериться ему.
– Я пришел к тебе за помощью, – горячо прошептал я, чтобы слышал только он. – Гидеон в опасности. Кисианцы нам вовсе не друзья, как и мы не были союзниками чилтейцам.
Йитти смотрел на меня, и выражение его лица не менялось. Клинок продолжал касаться моего горла, и в шаге от смерти я мог только надеяться, что не ошибся в нем.
– Если я сдамся, ты поможешь мне? – Мои губы слиплись, будто ими давно не пользовались. – Прошу тебя.
– Нет.
Гнев ожесточил его лицо, высмеивая мои сомнения.
– Нет?
– Сколько шансов может получить человек, а, Рах? Сколько ошибок совершить? Гидеону конец. Тебе конец. Мы все идем домой, и именно это ты должен был заставить меня сделать.
Слова ранили сильнее, чем любое оружие.
– Можешь не сомневаться, что я говорил серьезно и что убью тебя. Сдавайся, Рах. Сдавайся. Мертвый ты ему не поможешь.
Холод клинка обжигал шею, и на лице Йитти не было лжи. У меня не оставалось выбора.
– Я сдаюсь.
Слова лязгнули в тишине, как тяжелые гири. Сдаться означало быть изгнанным в одиночку, но никто не знал, что делать и что говорить. Бывал ли когда-нибудь изгнанный изгнанник?
Глубокую тишину нарушали звуки умирающего города, но ни один левантиец не заговорил и не пошевелился. Первой очнулась капитан Лашак и вышла в круг.
– Рах э’Торин, ты изгоняешься из гурта Торин и из империи Левантийская Кисия. Под страхом смерти ты не можешь вернуться в наши земли до конца цикла, который проведешь, искупая свое бесчестье перед богами. Но поскольку мы уже изгнаны, я не уверена…
– Ты, проклятый говнюк.
Сетт бросился на меня, повалив нас обоих на землю. Я ударился плечом и бедром, но эта боль не могла сравниться с ударом его кулака в лицо. Перед глазами и в затылке сверкали молнии, когда он бил меня снова и снова, боль слилась в непрерывную агонию. Я не чувствовал тела, не мог ни думать, ни шевелиться, ни даже слышать, до меня доносилась лишь его ярость.
– Это все твоя вина! Ты мог… Ты, самовлюбленный говнюк, ты… просто мог умереть!
Вероятно, его оттащили от меня, но ощущение, что я больше не в своем теле, осталось, я не мог двигаться и просто лежал, а вокруг кружили смутные тени.
– Давай, Рах.
Кто-то схватил меня за руки, а может, и не один, поскольку я не очень-то помогал, и им удалось поставить меня на трясущиеся ноги.
– Рах э’Торин. – Голос Лашак стал якорем в медленно приобретавшем очертания хаосе. – Ты должен решить судьбу Сетта э’Торина, прежде чем уйдешь. Его действия запятнали честь левантийцев, одно только то, что он ослепил тебя во время поединка, заслуживает смерти.
Тишину нарушила волна шепота, и только тогда я осознал, сколько Клинков на меня смотрит и сколько кисианских солдат. Все они были лишь силуэтами в дымке горящего города, мое возвращающееся зрение было приковано только к Сетту. Я захромал к нему, и только ярость заставляла меня двигаться.
Я разлепил губы, чтобы заговорить, но рот был полон крови, и я сплюнул ее к ногам Сетта.
– Ты… – шатаясь, начал я. – Ты нападаешь на меня за то, что я бросил Гидеона, ты говоришь, я должен был быть рядом, когда он так сильно нуждался во мне, но где был ты, Сетт? Где был ты? Его родной брат, рожденный тем же чревом. У него много сторонников, тех, кто пробыл здесь гораздо дольше меня, но именно на меня ты плюешь и кричишь, на меня сбрасываешь ответственность за весь мир.
– Потому что он любит тебя!
– Любовь выглядит вовсе не так!
Наступила гнетущая тишина. Ярость и обида, бурлящие в голове, не давали думать, и пульсация в черепе все больше убеждала меня, что он треснул.
– Ну? – поторопила Лашак. – Каков твой приговор?
Сетт злобно уставился на меня.
– Давай, Рах, пролей на меня свою неподкупную честь, свою безупречную добродетель. Ты, опозоривший себя и свой народ. Заклинатель лошадей.
– Отправляйся в ад, Сетт.
Первый Клинок Намалака бесстрастно кивнула, и в тишине, предваряющей громкие выкрики, подошла к державшим Сетта Клинкам. Они заставили его встать на колени, он не сопротивлялся, не молил, только рассмеялся. Низкий раскатистый смех прорезал шум, и, не обращая ни на что внимания, капитан Лашак подняла клинок и опустила на затылок Сетта. Смех затих, а тело упало на дорогу, распластавшись, как выпотрошенный кролик.
– С обесчещенным поступили согласно нашему кодексу! – крикнула капитан Лашак, перекрывая громовой рев. – Если кто-то хоть пальцем тронет Раха э’Торина за его решение, он ответит передо мной лично. Пусть уходит!
Я смотрел на тело Сетта и говорил себе, что не хотел этого, что мое проклятие было воспринято слишком буквально, но кипевшая в крови ярость была удовлетворена результатом, и я знал, что это ложное утешение.
В кругу вокруг меня кипел гнев. Сетт был их капитаном. Родным братом их императора. А я только что обрек его на смерть.
– Иди, – прошипел стоявший рядом Йитти. – Уходи.
Я подобрал упавшую саблю и захромал к городским воротам, все больше убеждаясь, что не вижу одним глазом, но не понимая причины. В сознании будто не осталось места ни для чего, кроме Сетта, его тела и яростных слов. С каждым шагом я ожидал, что кто-нибудь преградит путь, ударит меня, поставит подножку, выпустит кишки, но Клинки расступались, бормоча или усмехаясь. Я не хотел видеть их лица, но и не желал смотреть под ноги, поэтому встречал их взгляды со всей оставшейся у меня гордостью.
Поскольку левантийцы пропустили меня, кисианцы тоже пропустили, и их любопытные, жалостливые взгляды выносить было труднее, чем гнев своего народа. Я хотел бежать, но заставил себя идти до самых ворот. А потом побежал.

Глава 26
Мико 

В закрытой повозке меня тайком привезли в лагерь Дзая, и это было доказательством того, что, несмотря на все свои ошибки, он точно не дурак. Было бы так просто привезти меня в лагерь в качестве трофея, чтобы солдаты-южане выместили свое раздражение, закидывая меня гнилыми овощами, вот только не все сторонники были так четко разделены по географическому признаку. Одно дело с честью казнить меня за измену, но мое публичное унижение могло лишь разжечь огонь мятежа. Это были бы мстительные действия ребенка, а потому Дзай не мог такого допустить.
После прибытия в лагерь я ни с кем не виделась, даже с Дзаем. Пара стражей по-быстрому препроводила меня с глаз подальше, в переделаный склад без окон, с крепкой дверью на петлях. Через маленькую решетку в крыше проникало совсем чуть-чуть света, как в колодец, и можно было разглядеть лишь поспешно брошенную циновку для сна.
Из бывшей кладовки получилась неплохая камера. Всего через несколько минут я потеряла всякую надежду сбежать и на много часов осталась наедине со своими мыслями, то сердитыми и подавляющими, то решительными и отчаянными. В самые мрачные мгновения мне в голову пришли слова не матушки, не императора Кина, даже не брата, а Дзая. «Вы даже не дали мне попытаться! Просто избавились от меня, как от назойливого мальчишки, каким я и был».
Воспоминания о них заставили меня встать с пола и пройти по камере, припоминая все многочисленные случаи, когда и мне говорили то же самое. Что мне следовало родиться мальчиком. Что женщина не может управлять империей. Хотя это было не совсем то же самое. Неопытный ребенок без знаний и не умеющий даже подобающе держаться. Какому солдату внушит уверенность ведущий его в сражение мальчишка?
Ты и сама недавно рассталась с детством, твердил внутренний голос, когда я пыталась защититься от темноты. И какой солдат будет чувствовать себя уверенней, если его поведет за собой в атаку неопытная женщина?
– Но я показала, на что способна! – рявкнула я в пустоту. – Это не то же самое.
Не то же самое, но все же не настолько уж другое.
«Вы даже не дали мне попытаться».
От этих слов моя решимость сменилась чувством вины, а гнев отступил. Но если возраст не причина отстранить его от власти, значит, ничто не служит оправданием для неверных решений. Император должен был умереть, прежде чем позволить Кисии так позорно отдать часть территории. Император должен сражаться. Сражаться, сражаться и не отступать, не бежать как побитая собака, даже не дав бой, какими бы устрашающими ни выглядели левантийцы.
В темноте ко мне пришли и воспоминания о Рахе. Молчаливом, бдительном Рахе, всегда уверенном и несгибаемом, когда дело касается чести. Мне хотелось его ненавидеть, я всеми силами цеплялась за злость, но, в конце концов, смогла возненавидеть его лишь за то, что из-за него не способна ненавидеть его народ.
Снаружи раздались шаги, и я остановилась, навострив слух – застучали тяжелые деревянные сандалии. Значит, не охрана. Не служанка. И все же шаги замедлились, и слабое перетоптывание смешалось с траурным звоном керамических мисок. Шаги замерли на некотором расстоянии от двери, но никто не заговорил. Я задержала дыхание. Я не смела надеяться, но все же… Быть может, оставшись наедине, только я и Дзай, мы сумеем прийти к взаимопониманию.
– Господин, – настороженно проворчал за дверью охранник. – Мне дали строгий приказ никого не пускать к… пленнице.
– Да, это мой приказ, – раздался голос, от которого у меня заныло сердце. – А теперь я даю другой. Я хочу с ней увидеться.
Я огляделась в надежде, что вдруг появится путь к побегу, но ничего подобного.
В замке заскрежетал ключ, дверь склада со скрипом отворилась, и в щель вошел лорд Оямада с подносом. Дверь сразу же закрылась.
– Я тут принес вам чай, – сказал он, и в его руке качнулся фонарь. – Решил, что вы еще не спите.
Похоже, он рассчитывал обнаружить здесь стол. Но, за неимением такового, с преувеличенным стоном из-за больных суставов опустил поднос на пол.
– Зачем вы пришли? – спросила я, оставшись у стены, когда он пригласил меня к чаю.
– Поговорить. Выпить чая, – ответил он, морщась, когда усаживался на колени. – В конце концов, это последняя возможность, и, что бы я ни думал о вашей семье и намерениях, вы обладаете ценными знаниями.
– И вы не казните меня, если я поделюсь информацией?
Лорд Оямада рассмеялся, звякнула керамика, когда он передвинул чайник.
– О нет, вас казнят в любом случае, но если вы верны империи, то поделитесь информацией ради нее.
– Только если я могу быть уверена, что вы не воспользуетесь этими сведениями ради собственного блага. Вероятно, вам интересно знать, какие лорды поставляют в армию больше всего солдат. Вам интересно знать, кто дрался за Катаси Отако во время восстания, а значит, какие семьи следует поддержать, а какие оставить на погибель, но увы, все эти записи остались в Мейляне, и вам до них не добраться, а может, левантийцы их и вовсе уничтожили.
Его губы изогнулись в безрадостной улыбке, и он разлил чай.
– Вы считаете себя очень умной, правда? Я беспокоюсь не о левантийцах. Они ничего не смыслят в обороне города.
– Тогда что вы хотите узнать?
– Ваши планы. Я понимаю желание отодвинуть Дзая и украсть его трон, когда в вашем распоряжении была армия, но теперь-то что вы из себя представляете? Всего лишь одинокая девушка без солдат, без семьи, без денег, но вместо того, чтобы сбежать в безопасное место, вы вернулись. Зачем?
– Потому что Кисия – это все, что я знаю. Все, что меня волнует.
– И что с того?
Он подвинул чашку по подносу и бросил на меня пронзительный взгляд из-под густых бровей.
Каков был мой план? Я ехала в Мейлян, чтобы найти министра Мансина, в уверенности, что он меня не покинул и уж у него-то есть план. Я цеплялась за эту мысль с одержимостью человека, у которого больше ничего нет.
Я подняла подбородок, так и не сев на пол рядом с лордом Оямадой.
– Мои планы – это мое дело.
– Так, значит, у вас был план? Это меня и удивляет. Вы так похожи на свою мать, а если императрица Хана чем-то и славится, помимо своих любовных связей, так это способностью метаться среди придворных как огненная стрела, не останавливаясь и не разбирая направления. Именно так она сожгла не меньше союзников, чем врагов. Вы уверены, что не хотите выпить со мной чая? Он очень неплох. К тому же это будет ваша последняя чашка. – Он отпил из своей, и его верхняя губа вытянулась над краем чашки, напоминая черепаший клюв. – Боюсь, Дзай не придет, – продолжил он, когда я так и не пошевелилась. – А вы надеялись, что это он? Да, думаю, именно так. Милый, впечатлительный мальчик. Дай вам шанс, и вы бы обвели его вокруг пальца разговорами. Жаль, он недостаточно взрослый, чтобы им можно было управлять с помощью передка, верно?
Он кивнул на чай, а потом еще раз поднес свою чашку к губам.
Визит прошел не так, как я ожидала. Без внука-марионетки, на которого следовало произвести впечатление, гордый, усмехающийся лорд Оямада выглядел совсем другим. Как и светлейший Батита. И я невольно подумала о том, как близоруко император Кин выбрал подобных людей в наставники своему сыну. Несомненно, он не собирался умирать.
Запах чая щекотал ноздри и увлажнял язык, и, неохотно ответив на любезность, я опустилась на колени рядом с лордом Оямадой, в круг света от фонаря, который он принес с собой. От чая медленно поднимались клубы пара, и на мгновение я перенеслась в детство, в покои матушки, когда мне велели сидеть смирно и молча, пока она одевается. Я наблюдала, как плывет пар от ее чая, меня завораживал блеск солнечного света на золотых шелковых нитях и мелодичное потрескивание циновок, пока по ним с шепотом ходили туда-сюда горничные.
Я обхватила чашку обеими руками и подняла ее, отгоняя мысль, что она и впрямь может быть последней в жизни. Утром мне предстояло умереть, и только человек, сидящий сейчас напротив, мог это изменить. Человек, который отдал бы все свое состояние, лишь бы увидеть меня мертвой.
Когда я хорошо разглядела плавающий на дне осадок, то чуть не проглотила язык, а пар обдал лицо. Там были не только чаинки, но и маленькие прозрачные кристаллы. Соль гелио. Однажды кто-то подсыпал ее в матушкин чай, быть может, тот же самый человек, но теперь, когда он не сводил с меня глаз, у меня не было времени даже удивиться, я не могла подать вида, что заметила.
– Можно вас кое о чем спросить, лорд Оямада? – сказала я, убрав чашку от лица, словно мне внезапно пришла в голову какая-то мысль. Горячая жидкость выплеснулась на руку, и мне не пришлось притворяться, когда я охнула. Я поставила чашку и без изящества вытерла чай подолом платья. Не торопясь, достаточно медленно, чтобы успокоить учащенное сердцебиение, и только потом подняла голову. Лорд Оямада замер, поднеся чашку к губам.
– Вы хотели о чем-то спросить, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – О чем-то настолько важном, что вы даже пролили чай. – Он поставил чашку. – Давайте я налью вам еще, пока вы вспоминаете вопрос.
– Да-да, пожалуйста. Я хотела спросить, каким образом вы намерены держать Дзая под контролем после его совершеннолетия. Будете ли вы играть роль преданного советника и надеяться на лучшее? Или, быть может, у вас на уме есть какой-нибудь более ловкий способ?
Кустистые брови лорда Оямады поднялись еще выше.
– Под контролем? – переспросил он, даже не посмотрев на меня, пока наполнял мою чашку. – Странная мысль. Вы говорите так, будто я не люблю внука и мечтаю занять его место. Трудно представить себе что-либо более далекое от истины, ваше высочество. – И ни следа от надменной выволочки, которой он подверг меня в шатре. Теперь лорд Оямада говорил тихо и был настороже. – Я не люблю вас, и не только из-за происхождения, но из-за того, какую опасность вы представляете для юного императора-идеалиста. Просто счастье, что вы не обладаете ни красотой, ни кротостью, иначе невозможно было бы уговорить Дзая согласиться на вашу казнь. А вы, в сущности, упростили дело, любезно указав, что не хотите становиться его невестой. – Он засмеялся. – Есть ли в мире что-либо настолько же уязвимое, как мальчишеская гордость?
Лорд Оямада с улыбкой протянул наполненную чашку.
– Ваш чай, ваше высочество.
Мои губы еще не коснулись яда, я это знала, и все же комната начала вращаться перед моими глазами и съеживаться. Вот оно что. Если я не выпью чай, он придумает другой план. Возможно, спрятанное за поясом оружие. Он не просто желает мне смерти, он хочет, чтобы я умерла в безвестности, не перед глазами толпы, без последней возможности обратиться к Дзаю, ведь есть шанс, пусть и крохотный, что я найду правильные слова и достучусь до него. Я боялась, что мне осталось жить только до утра, а теперь, вероятно, не протяну и до конца ночи.
И никакого выхода.
Под пронизывающим взглядом лорда Оямады я взяла чашку. Он наблюдал. И ждал. Я не смотрела на него, но живо представила, как он обводит языком нижнюю губу, пересохшую в предвкушении. Наконец-то его час настал. Выпить чай было бы таким легким выходом из ада, но под этой мыслью забурлил гнев. Так часто ко мне присылали убийц только из-за моего имени, так часто мне говорили, что я недостаточно красива, дескать, какая жалость, что я родилась девочкой и не могу править, не должна. Нет. Я не позволю им победить.
От чашки поднимался пар, керамика отдавала тепло моим пальцам. Лорд Оямада налил чай правой рукой, и потому я поискала намеки на спрятанное оружие с левой стороны. Нужно действовать по-умному. Второго шанса может не быть.
– В чем дело, ваше высочество?
– Ни в чем. Просто размышляю о том, какая сегодня прекрасная ночь, чтобы умереть.
Я швырнула чашку ему в голову. Лорд Оямада взмахнул руками, и чашка не попала в лицо, но горячий чай попал. Лорд Оямада взревел от боли и потрясения, а я перепрыгнула через поднос, схватившись за складки шелка, но не нашла под ними оружия.
Он вытащил кинжал с другого бока и полоснул им вслепую, по-прежнему с полузакрытыми из-за обжигающей воды глазами. Я отпрянула, налетев на осколки чашек, а поднос заскользил к фонарю.
Фонарь.
Я схватила его и метнула Оямаде в голову. В последней вспышке света он рухнул под звон разбитого стекла. Зашипело масло.
В двери заскрежетал ключ, и она приоткрылась на щелочку, охранник закрыл собой проникающий из коридора свет.
– Господин?
Пробираясь в темноте, я вытащила из прически шпильку.
– Господин?
Дверь открылась чуть шире, и полоска света упала на оглушенного Оямаду.
– Господин! – Стражник поднял меч, озираясь в поисках меня. – Ваше…
Я вонзила шпильку ему в шею и с силой вогнала сквозь плотные мышцы, отчего меня чуть не вывернуло. Охранник вцепился в шпильку, забулькал, пытаясь что-то сказать, и с мольбой вытаращил глаза.
– Прости. – Я метнулась к двери. – Прости.
Я захлопнула дверь склада и провернула ключ трясущейся окровавленной рукой. Коридор был пуст. Я была свободна, но какое это имеет значение? По-прежнему без союзников. Без армии. Я осталась в полном одиночестве, как будто в насмешку над теми, кто погиб ради меня. Как бы ни боролась, я все равно проигрывала, а империя рушилась в моих руках.
Что-то ударилось о закрытую дверь изнутри. Раздался приглушенный крик лорда Оямады:
– Выпустите меня! Мерзкая, вероломная шлюха!
Он заколотил по двери кулаками, подняв такой шум, что наверняка перебудил всех слуг. Я поспешила к лестнице. Вдалеке послышался крик. Потом еще один, и я остановилась, прислушиваясь. Голоса постепенно затихли. И тишина.
Я кралась по лестнице мимо островков света и темноты, напрягаясь при каждом скрипе. В любой момент я ожидала появления гвардейцев, но по-прежнему стояла тишина, даже когда я добралась до полумрака первого этажа. Однако дом еще не спал, напоминая притаившееся в траве животное, осторожно выжидающее, и только тихо дрожащий хвост выдает признаки жизни.
Оказавшись в длинной галерее, я позволила себе надеяться. Сквозь высокие узкие окна струился золотистый лунный свет, намекая на свободу снаружи. И тут я увидела свой кинжал, в спешке брошенный на стол, клинок поблескивал оранжевым.
Наконец-то повезло.
Я схватила его и тут же почувствовала себя намного лучше. Теперь осталось лишь пробраться мимо охраны, наверняка стоящей снаружи, а потом…
Мои ступни окунулись в поток золотистого света, льющегося из окна, и я подняла голову. Это был не фонарь, как я предполагала. Даже не золотистая луна.
Затаив дыхание, я поспешила к окну. Мейлян горел, в безоблачное ночное небо вздымались дым и пламя. Я так радовалась первому ясному дню после начала сезона бурь, но теперь мечтала, чтобы тучи вернулись, пролились на город и спасли его от ужасной судьбы – остаться лишь пеплом и воспоминанием. Однако я не бог, и тучи не сомкнулись на небе, а звезды сияли все так же ярко.
Я не могла пошевелиться. У меня защемило сердце, а глаза защекотало от слез. Мейлян был моим домом. Я сражалась за него и проиграла, обещала его жителям, что вернусь, но снова их подвела. И теперь представляла их крики, когда огонь лижет одно окно за другим и танцует на черепичных крышах. А вокруг стоит удушающая вонь горелого мяса, дыма и…
– Они наверняка знали, что не удержат город.
Я буквально проглотила язык, когда из тени у открытых ставней появился Дзай. Неужели он был здесь все это время? Ждал? Мальчик даже не обернулся.
– И поэтому предпочли сжечь город, лишь бы не отдать его нам.
Он что, принял меня за лорда Оямаду, вернувшегося из подвала? Я медленно отступила.
– Мне так хотелось бы протянуть руку и… – Он вытянул руку к окну, сомкнув указательный и большой пальцы, как будто сжимает между ними город, и зашипел сквозь зубы, имитируя затухающие угли. – В конце концов, я ведь должен быть богом, правда?
Я сделала еще один шаг назад, приготовившись бежать к двери. Она была закрыта, но полыхающий город окрасил ее в золотистый цвет.
– Дверь заперта, – сказал мальчик, по-прежнему не оборачиваясь. – Я прячусь от генералов. – Последовал мрачный смешок. – Не очень-то я храбр, да? Вы были правы, считая меня глупым малышом.
– Я никогда такого не говорила.
Он наконец обернулся, но на его лице не отразилось удивление, когда он увидел меня. Его взгляд переместился с заляпанного кровью платья к ножу в моей руке.
– Не стоит. Хотите меня убить? Таков ваш план?
– Нет.
– Тогда какой?
– Я уйду, а вы мне не помешаете.
Дзай покачал головой и снова посмотрел на пылающий город, языки пламени уже превратили ночь в день.
– Не могу.
– Нет, можете. Вы же император. Вы можете делать что хотите.
– Нет, если хочу остаться императором. Я только что потерял Мейлян, накануне битвы. Если я потеряю еще и нашу пленницу, то могу сам отрезать себе голову, чтобы избавить генералов от лишних усилий.
– Но вы же наследник императора Кина.
Дзай рассмеялся, но совершенно безрадостно.
– Вы так зациклились на значении своего имени, что не видите ничего за ним. Имя больше ничего не значит. Не значит с тех пор, как мой отец захватил трон. Он разрушил божественный ореол вокруг Отако. Создал новый прецедент. И теперь, когда все это увидели, они знают, что такое можно и повторить. Кисии не нужен Отако или Ц’ай, ей нужен сильный и способный лидер, и как только люди перестанут верить, что я могу им стать, как только поймут, что гораздо проще управлять империей без меня, я буду мертв, как и вы, и трон займет человек с другой фамилией. Например, генерал Мото. Или генерал Рюсин. Тот, кому верны солдаты, как когда-то императору Кину. Сейчас Кисии нужен только такой лидер.
Его речь была мудра не по возрасту. Его ограждали от реальной жизни и обучали политике, истории, генеалогии по военным летописям, и, находясь так далеко от императорского двора, он знал Кисию лучше, чем я изнутри. Меня защекотал ледяной страх. Быть может, я уже отстала от жизни, и во мне нет нужды?
– В любом случае, – продолжил он, не сводя глаз с горящего города, – возможно, я уже покойник.
– Тогда отпустите меня.
Дзай отвернулся от окна, и всполохи пожаров высветили половину юного лица.
– Нет. – И он снова покосился на нож в моей руке. – Сколько покушений пережил мой отец?
Шестьдесят четыре, но, прежде чем я успела ответить, он выхватил свой кинжал – не простой армейский нож, а изящный клинок, подобающий императору.
– Однажды он сказал, что под конец это стало чем-то вроде игры, – добавил он. – Испытанием. Эти люди хотели скорее не убить его, а доказать, что он смертен. Однако он восстал из пепла мятежа и стал сильнее, чем когда-либо, и всякий раз, когда убийце не удавалось его прикончить, легенда только обрастала новыми подробностями. – Дзай крутанул кинжал в нежных и тонких пальцах, но движение оказалось гораздо более умелым, чем я ожидала. – Только один из нас доживет до зари, и сегодняшнее утро положит начало моей легенде.
Я попятилась, и он сбросил императорскую мантию.
– Нет, – сказала я, чувствуя, как с каждым шагом холодный пот приковывает мои ноги к полу. – Мы можем найти другой выход. Признаюсь, при первой встрече я хотела причинить вам боль, хотела, чтобы вы страдали, ведь я не могла заставить страдать Кина за то, как он поступил с моим братом. И с моей матерью. И со мной. – Дзай шагнул ко мне, он был на голову ниже, но все-таки наступал, словно волк. – Я хотела убить и Батиту, хотела избавиться от него, прежде чем он силком женится на мне, прежде чем он…
Я не закончила фразу. Что я знаю о мужской похоти? В голове мелькнули воспоминания о Рахе в купальне, но я тут же отмахнулась от этих бесстыдных желаний.
Дзай наступал, и каждый его шаг отдавался мягким цоканьем.
– Дядя Батита не хотел на вас жениться, – фыркнул он с детской уверенностью. – Он всегда говорил, что хороший Отако – это мертвый Отако. Если хотите мне солгать, хотя бы делайте это убедительнее.
– Хотите услышать правду? – сказала я, делая очередной шаг назад. – А правда в том, что я выше вас. Сильнее вас. И дольше тренировалась. Вам не выиграть в этой схватке.
– Я выиграю, потому что обязан.
Такой самоуверенностью обладал Танака, и дыра, образовавшаяся в моей душе после гибели брата-близнеца, превратилась в зияющую пропасть. Горе, которое я пыталась заглушить, встало комком в горле, и я снова шагнула назад, а рука с ножом задрожала.
Моя спина уперлась в стенку, объявив, что у меня остался последний шанс изменить его точку зрения.
– Дзай, вы моя единственная родня, – сказала я. – Не заставляйте меня это делать.
Мои глаза застилали слезы. Слишком много погибших или утраченных навсегда. Танака. Матушка. Рёдзи. Эдо. Мансин. Китадо.
Мальчик остановился, но его глаза все так же ярко и лихорадочно сверкали.
– Я вас и не заставляю.
Он пырнул меня в живот, но тут же отпрыгнул и яростно нацелился в сердце. Если бы я отшатнулась влево, а не вправо, он убил бы меня одним выпадом, а сейчас его клинок вонзился мне в руку. Усталое тело пронзила боль, словно жестокий зимний ветер, но я не могла помедлить, задуматься или испугаться, потому что Дзай с ревом разочарования отдернул кинжал и полоснул меня по горлу. Я пригнулась и вонзила свой нож в его левую ступню.
Дзай завыл, послышалась симфония крохотных ломающихся косточек на пальцах, и он поднял ногу, пытаясь обхватить ступню, но внезапно пнул меня в лицо. Я упала, а по переносице и голове разлилась боль.
– Не нужно этого делать, – сказала я, зажимая нос ладонью. – Мы должны быть мудрее наших отцов, мы можем отодвинуть прошлое в сторону и…
– Слишком поздно!
Он прыгнул, целясь острием кинжала мне в глаз. Бросив нож, я схватила его за руку обеими руками, но его натиск отбросил меня назад. Я стукнулась головой о пол, перед глазами потемнело, но я сцепила локти, чтобы удержать его клинок. Его волосы позолотил отсвет пожара, но все остальное осталось рычащей тенью, жаждущей погрузить острие богато украшенного клинка мне в горло.
Хотя из раны текла кровь, я крепко его держала. Пока Дзай не укусил мое запястье. От неожиданности моя хватка ослабла, и он рухнул на меня. Я хотела перекатиться и вывернуться, но оказалась зажатой между его коленями, однако, прежде чем он успел меня заколоть, треснула его лбом по голове. Это оказалось больнее, чем я думала, кость ударилась о кость, но он с воплем отпрянул, а нож выпал из руки и с громким лязгом приземлился вне досягаемости.
Мы застыли, оглушенные и безоружные, переводя дыхание, но прежде чем я успела попросить о перемирии, он попытался схватить меня за горло. В его глазах сверкали отблески огня и ликование. Я хотела заговорить, попросить о пощаде, но слова превратились в череду хрипов, и я начала брыкаться, отказываясь верить, что в конечном счете все-таки не увижу рассвет.
Громкий стук в дверь прорезал лихорадочное пыхтение Дзая.
– Ваше величество?
Этот голос…
Я крепче стиснула запястья Дзая, пытаясь оторвать его ладони от моего горла. У него было преимущество в весе, но…
– Император Дзай? Это лорд Мансин, министр левой руки при вашем отце.
Мальчишка вонзил кончики пальцев в мою шею. Я изо всех сил старалась ослабить его хватку, чтобы хотя бы вздохнуть. Пошевелиться.
С другой стороны двери послышался уверенный, отрывистый голос, который привел меня в трепет.
– Я только сегодня прибыл из Мейляна, ваше величество, и, несмотря на наши былые разногласия, должен немедленно с вами поговорить.
Раху все-таки удалось. Каким-то образом удалось. Он нашел союзника, в котором я так нуждалась. Я больше не одна. И, превозмогая боль в горле, руке и голове, я раздвинула ладони Дзая настолько, чтобы сделать обжигающий глоток воздуха и откатиться в сторону. Влево, а потом вправо, со всем возможным проворством, лишив Дзая опоры. Он оторвал руки от моего горла.
– Император Дзай? – взволнованно произнес Мансин. – У вас все хорошо?
– Я здесь! – попыталась крикнуть я, но с губ сорвался только цыплячий писк. – Я…
Дзай снова бросился на меня. Я хотела умолять его прекратить, но сумела лишь откатиться и поползла к двери, по которой вновь заколотил Мансин.
– Ваше величество? Ваше величество!
Я успела схватиться за край циновки под столом, и тут Дзай приземлился мне на спину, так что я врезалась подбородком в тростник. Я брыкалась и махала руками, пытаясь его столкнуть, отчего подушки для колен разлетелись в разные стороны, а я развернулась и просипела:
– Хватит! Мы должны поговорить. Мы можем…
Он замолотил кулаками как дикий зверь, и в путанице рук, ног и зубов мы перекатились по циновкам, врезавшись в ножки стола и разбросав остальные подушки. Если Мансин и постучал еще раз, я этого не слышала, не слышала ничего, кроме ударов собственного сердца, а еще сопения и рева Дзая, когда он опять схватил меня за горло. Я пыталась позвать на помощь, закричать, стряхнуть Дзая и покончить с этим безумием, но мальчишка впился ногтями мне в шею, и мою кожу словно раздирали раскаленные иглы.
– Хватит! Дзай, мы не…
Он оцарапал мне горло острыми ногтями, я вскрикнула и сквозь грохот собственного пульса услышала стук в дверь.
– Император Дзай? Императрица Мико?
Дверь задребезжала на петлях, а Дзай с горящими глазами схватил меня за плечи и стукнул об пол. Голова ударилась о циновку.
– Хватит… драться… – прошипел он, брызжа слюной мне в лицо. – Умри наконец!
Что-то врезалось в дверь.
– Умри!
Он ткнул меня пальцем в глаз, а я пригвоздила его к циновке коленями. Дзай попытался меня скинуть, потянулся к рукоятке упавшего кинжала. Из раны на моей руке лилась кровь, шея горела, но мальчишка не отступал, и это никогда не закончится, пока один из нас не ляжет замертво. Либо он, либо я, а я не хотела умирать.
Дзай так сосредоточился на том, чтобы достать кинжал, что не заметил подушку, пока я не накрыла его лицо. И прижала изо всех сил локтями, пока Дзай пытался меня сбросить, извивался и брыкался.
Сквозь перья донесся приглушенный крик, а потом слышалась лишь барабанная дробь его каблуков по деревянному полу.
– Прости, – хрипло прошептала я. – Прости. Прости.
Звук изменился – с Дзая слетели сандалии, и теперь он колотил по полу пятками. Его плечи задрожали. Голова дернулась. Сомкнутые на моих руках кулаки разжались и снова сжались, он выпрямил пальцы и выгнул спину, потянувшись ко мне в темноте.
– Да найдешь ты подлинный покой в руках богов, в руках…
Его напряженное, дергающееся тело обмякло. Стук пяток затих.
Я убрала подушку и увидела бледное и расслабленное лицо Дзая.
– Проклятье.
Я отползла от безжизненного тела, поскользнувшись на полу голой ногой. Лишившись яростного запала, Дзай выглядел таким маленьким и несчастным.
– Нет! Нет! Нет!
Я прижала дрожащие руки к щекам, но не могла отвернуться от тела бедного мальчика.
Он был всего лишь ребенком.
– Ваше величество?
Мансин стоял в нескольких шагах от сорванной с петель двери. Его лицо осунулось, отблески горящего Мейляна позолотили резкие черты. Когда-то мы пытались спасти город. Вместе.
Он молча перевел взгляд с меня на застывшее тело Дзая и обратно, и его лицо окаменело. Я не могла найти слов, ни оправданий, ни объяснений – ничего, пока он не развернулся, чтобы уйти.
И только тогда я что-то едва слышно просипела, хотя и нечленораздельно. Однако эти звуки передали всю глубину моего страха. Мансин не ушел. Не вызвал гвардейцев. Просто как можно аккуратнее закрыл дверь.
– Вставайте, – сказал он, шагнув к Дзаю. – Вы нужны своему народу.
– Моему…
Он присел рядом с телом мертвого мальчика.
– Вы ведь императрица Кисии, разве не так, ваше величество?
– Да, – прохрипела я. – Но никто за мной не последует, тем более после того как…
Я посмотрела на Дзая. Его голова качнулась, когда Мансин поднял его с пола. Министр Мансин был высоким человеком, и в его руках Дзай и выглядел совсем ребенком, которому следовало бы развлекаться с игрушками, а не лежать мертвым на полу. Я напомнила себе, что это он желал мне смерти, это он дрался с яростью взрослого мужчины, но стыд все равно отравлял каждую мысль. До этого не должно было дойти.
Министр пересек галерею и положил тело на шелковые подушки у окна. Купаясь в оранжевом свете пожаров, усаженный к жестким подушкам Дзай выглядел мирно спящим.
– Думаете, люди пошли за императором Кином, потому что выбрали его императором? – сказал Мансин, возвращаясь к столу. – Думаете, они выбрали бы простолюдина, если бы их спросили? Нет. Император Кин сам взял трон и удерживал его, потому что знал – власть зиждется на красивой легенде.
Нагнувшись, он налил чай в единственную стоящую на столе чашку. От жидкости не поднялась ни единая струйка пара, чай был таким же безжизненным, как и Дзай.
– Император Лан умер, – продолжил он, относя чай к мальчику. – Сделал это светлейший Тянто или нет, но легенда получилась красивая. Все знали, что Лан и Тянто пылко спорили, а когда император Лан с позором изгнал светлейшего Тянто в Кой, легко было поверить, что это стало последней каплей. Какая разница, что Тянто даже не присутствовал в то время в Мейляне? Так было даже проще сочинить легенду. И прежде чем кто-либо успел задуматься, как это случилось, на троне уже сидел новый император.
Мансин вложил чашку в ослабевшую руку Дзая и сомкнул на ней пальцы мальчика, насколько это было возможно, а потом отпустил. Вялая рука упала, и чашка разбилась на деревянном полу, а чай пролился.
– Теперь у нас есть легенда, – сказал он, возвращаясь ко мне. – Император испытывал такой стыд, что не в силах был дожить до рассвета. А теперь поднимайтесь. Вы должны заставить солдат следовать за вами, а времени мало.
Он подошел к двери и остановился в ожидании – терпеливый, верный Мансин. Он все-таки пришел, тот союзник, в котором я нуждалась, но я не могла отвести взгляд от бездыханного тела, купающегося в отсветах пылающего города. Я выжила. И могла продолжить борьбу. Но какой ценой?

Глава 27
Дишива 

Когда мы покидали лагерь, все молчали. Глаза Локлана, Эси, Шении и мои были такими же мертвыми, как и головы в мешках, привязанных к седлу Итагая. Мои ошибки. Я должна была освободить их души или отвезти Гидеону, несмотря ни на что.
По мере приближения к лагерю дезертиров левантийцы наблюдали за нами с деревьев, часовой поприветствовал нас, глядя на окровавленную одежду и головы, а потом перевел взгляд на сочащиеся кровью мешки, над которыми уже роились мухи.
– У нас есть храм и яма для сжигания, – наконец произнес он.
– Спасибо, но я заберу их с собой.
Я поморщилась, потому что эти слова выглядели неуместными, но часовой не стал меня осуждать, лишь передернул плечами и оставил меня наедине с моим позором.
Собралась небольшая толпа зевак, и все склонили головы, когда из хижины вышла заклинательница Эзма, зубья ее короны из лошадиной челюсти касались деревьев. За моей спиной охнул Локлан.
– Заклинательница, – с трепетом прошептала Шения.
Эзма взмахнула руками.
– С дороги. Нефер, покажи этим Клинкам, куда идти, пока я переговорю с капитаном Дишивой. – Она посмотрела на Локлана, застывшего возле своей лошади. – Пусть проведут раненую лошадь. Лучше оставить беднягу здесь, где о ней позаботятся, чем тащить ее обратно в Когахейру с риском для жизни. Если тебе обязательно нужно ехать обратно, возьми лошадь одного из твоих павших братьев.
После секундного колебания Локлан ответил с мрачной улыбкой:
– Да, заклинательница.
Пока они шли в лагерь, Эзма улыбнулась оставшимся дезертирам, и те разошлись под моросью, всю дорогу шепча что-то себе под нос. Когда они оказались достаточно далеко и не могли нас слышать, она все с той же улыбкой повернулась ко мне, излучая уверенность и угрозу.
– Я хочу получить твои заверения в мирных намерениях, Дишива э’Яровен.
– Мир? Я не имею власти над…
– Я не говорю о мире на этой земле. Дела Гидеона мало меня заботят, пока они не касаются тех левантийцев, которые решили не быть частью его империи. Дай мне слово, что ты не расскажешь ему, где мы, не расскажешь обо мне. Мы не будем мешать ни твоим планам, ни его, если вы оставите моих людей в покое.
Мои люди. В ее словах чувствовалась властность, которая скребла мои мысли как песок. Заклинатели лошадей – не гуртовщики и не капитаны Клинков, они живут своей жизнью среди других заклинателей, и у них нет паствы. В отличие от доминуса Виллиуса. И все же, когда я не ответила, она продолжила:
– Мои люди ничем не заслужили гнев твоего императора, а ты наверняка понимаешь, что могли бы, с заклинательницей во главе. Я могла бы. Если он меня вынудит.
За ее спиной стоял лагерь, полный Клинков, пришедших зализывать раны и восстанавливать честь, молить о прощении и горевать, и греться в защитной ауре заклинательницы. И эта же заклинательница, высокая, грациозная и уверенная, теперь стояла передо мной и угрожала, а свет превращал капельки дождя в ее волосах в сверкающие звездочки.
– Я скажу ему, что слухи о лагере дезертиров сильно преувеличены.
– Хорошо, – отозвалась Эзма. Не улыбнулась, не поморщилась, только небрежно кивнула. – Мне следовало бы убить тебя, а не отпускать, но если ты не вернешься, Гидеон просто пошлет больше людей. Так будет лучше для всех.
Я ни на миг не сомневалась, что она в самом деле об этом раздумывала и исполнила бы угрозу. Она выглядела как умелый боец, а я стала Третьим Клинком Яровенов благодаря предприимчивости и упрямому нежеланию отступать.
Вскоре вернулись Локлан, Эси и Шения, и мы, по-прежнему подавленные бременем коллективного молчания, стали готовиться к отъезду. Эзма дала нам пайки и свежую воду, и я забралась в седло Итагая.
– Капитан Дишива! – выкрикнул Тор, шагая к нам. – Капитан!
Я развернулась в седле, при взгляде на лицо переводчика у меня екнуло сердце.
– Что такое?
– Та книга, которую ты мне дала, – сказал он, и я вцепилась в поводья Итагая. – Пока что я мало перевел, но пролистал ее в поисках упоминания Вельда, как ты просила. Похоже, он был одним из первых последователей Единственного истинного Бога, в ту пору это вызывало презрение. «Он тот, кто видел, что было и что есть…»
– Что было и что будет, – поправила его Эзма. – Это существенная разница.
– Ты изучала эту книгу?
Она вернула мне взгляд, с вызовом вздернув подбородок.
– Миссионеры добрались почти до каждого уголка наших равнин, и некоторые фразы застряли у меня в голове. Продолжай, Тор, было невежливо тебя прерывать.
Эзма сложила руки за спиной, но продолжала смотреть на меня, пока молодой человек говорил.
– Так вот, капитан, учитывая презрение, которым его наградили за желание верить в то, во что никто другой не верил, я не сразу понял, почему Лео Виллиуса считают похожим на него, но…
Тор умолк, прикусил губу и перевел взгляд на Локлана, потом на Шению и снова на меня.
– Что «но»?
– Ну, видишь ли, он умер. Трижды, судя по тому, что я успел прочитать, и думаю, я все понял правильно. Похоже, это не титул, а имя. Вельд умирает и возвращается и…
– Как умирает?
– В первый раз его убили по приказу главы государства. Во второй раз – в тронном зале, когда он выступил за свой народ.
И я при этом присутствовала. Видела собственными глазами.
– А в третий?
– В третий раз его заперли в пещере.
Я судорожно вздохнула и медленно выдохнула. Но это не помогло утихомирить бешено колотящееся сердце.
– В пещере?
– Так говорится в книге.
– Ты уверен?
– Да, но книга сложная, а чилтейский в ней звучит неестественно, так что…
– А после пещеры… он снова ожил?
Тор нахмурился.
– Да, там написано, что он возродился, но дальше я пока не продвинулся.
– Когда дочитаешь, постарайся передать мне сообщение, ладно? Мне нужно знать, что было дальше.
– Да, капитан.
Я его не убила, а когда Лео увидел, куда мы его тащим, он засмеялся. Он не вырывался и не звал на помощь, не пытался бороться, а когда мы с Яссом усадили его в маленькой пещере, он просто поерзал, устраиваясь поудобнее и готовясь к долгому ожиданию.
Он знал.
Эзма неподвижно стояла рядом с Тором и наблюдала за мной с прищуром, так пристально, как умел только сам Лео Виллиус. Я не посмотрела ей в лицо, но не сомневалась – она поняла, о чем я сейчас думаю.
– Что такое, капитан? – спросил Локлан, когда я обвела взглядом моих Клинков.
– Нет, ничего. Не знаю. Но мне нужно ехать. Встретимся в Когахейре. Я… Мне кое-что нужно сделать.
– Прежде чем ты уедешь, Дишива, ответь на вопрос, – выступила вперед Эзма, по-прежнему со сложенными за спиной руками. – Где ты родилась? Где жил твой гурт?
– Я… с равнины Эссаф, а что?
Заклинательница кивнула.
– Тогда будь осторожна. Мы еще встретимся. В этом я уверена.

* * *

Я скакала весь день и ночь, и под конец Итагай уже не мог идти дальше. Мы остановились подальше от дороги, где никто нас не увидит, но я не могла спать, не могла есть, все думала о смеющемся священнике, ожидающем смерти в пещере.
На следующий день мы покинули болота и поскакали по вымокшим полям к горам на западе от Когахейры. К вечеру Итагай сражался с нескончаемым подъемом. Под проливным дождем все выглядело одинаковым, каждая тропа у зазубренных скал, каждая пещера и дерево, роняющее пожелтевшие свернувшиеся листья. Даже когда дождь слегка утих, снова превратившись в морось, струи воды не перестали яростно обрушиваться на мир, скрывая все другие звуки.
Разумный человек остановился бы на ночь и разбил лагерь, занялся бы лошадью, поел, поспал и обдумал, как утром найти нужную пещеру. Но я шла вперед.
– Ясс! – прокричала я в темнеющее небо, а потом, приложив ладони ко рту рупором, позвала снова: – Ясс! Где ты?
Итагай неодобрительно дернул ушами, но я боялась опоздать и пришпорила его на темной тропе.
– Ясс!
Ответа я не дождалась и продолжила поиски, а из расщелин начали вылетать на охоту ночные птицы. Я много раз спрыгивала с седла в уверенности, что нашла нужное место, но пещера оказывалась слишком маленькой, слишком узкой или совершенно пустой. И все же казалась той самой, я была в этом уверена и продолжала звать Ясса еще долго после того, как следовало бы остановиться. Всего-навсего очередная пещера. Еще одна.
Я вела Итагая в сгущающуюся темноту. Видимо, я ходила кругами или оказалась слишком близко к городу, и меня могли заметить, но я все кричала и кричала в завывающий ветер. Он уносил мои слова прочь, а дождь колотил по бритой голове. Быть может, если поискать расселину, ведущую к пещерам из особняка, я бы…
– Дишива!
Я резко обернулась, но не увидела ничего, кроме дождя и камней, скользких от мха, ничего, кроме деревьев, папоротника и цветов, прижатых к земле непогодой.
– Ясс?
Ответа не последовало. Я вгляделась в ночь, смыкающую свои руки над миром.
– Ясс!
– Дишива!
И он появился неясной тенью в тумане.
– Ясс! Он жив?
Я спрыгнула с седла, Ясс побежал ко мне в темноте, и хотя его наверняка раздирало желание спросить, что произошло с дезертирами, он промолчал, только раскинул руки и принял меня в свои объятья. Принял меня и утешил без всяких условий, хотя доверил мне жизни многих дорогих ему людей, и мне захотелось расплакаться. Но я сдержала слезы, потому что пришла к нему не за утешением.
– Лео еще жив? Пожалуйста, Ясс, скажи мне, что он еще жив.
Я могла бы умолять. Могла кричать. Проклинать его всеми известными левантийскими ругательствами, но это ничего не изменило бы, потому что в ответ он лишь покачал головой. Не дожидаясь объяснений, я поспешила к пещере, той самой, на каменистом склоне горы.
Тлеющие угли освещали сумрак пещеры всего на десяток шагов вглубь. Мы принесли сюда Лео завернутым в простыни с моей постели, Ясс соорудил из них нечто вроде гнезда в центре пещеры. Тут же лежали остатки пищи и несколько мелких мисок, сплетенных из трав. Ясс довольно уютно обустроил пещеру, но я прошла мимо тепла и света – туда, где сидел, прислонившись к стене, Лео, со связанными руками на коленях. Его голова запрокинулась, а в остекленевших глазах не было признаков жизни.
– Лео? – крикнула я ему в лицо, схватила за плечи и потрясла. Но труп уже окоченел и медленно завалился набок, оставшись лежать грудой переломанных конечностей. – Лео, – повторила я осипшим от паники голосом.
Он был мертв. Но как такое произошло? Я отсутствовала не так уж долго, оставила ему пищу, воду и…
Не поднимаясь, я обернулась к Яссу, стоящему у входа, с поводьями Итагая в руке.
– Я же просила тебя сохранить ему жизнь!
– Я пытался, – ответил Ясс, и хотя в свете костра я видела, как он устал и вымотан, сколько страданий оставил яд на его лице, это не умерило мой гнев.
– Что значит пытался? Он мертв!
– Нельзя заставить человека есть и пить, Дишива. И поверь, я пытался. Всякий раз, когда я вливал в его горло воду, он вдыхал ее и начинал захлебываться. А еду просто выплевывал.
– Но это должно было занять больше… Сколько дней меня не было?
– Три? Четыре? Пять? Честно говоря, я потерял здесь счет времени, но, похоже, он потерял больше крови, чем мы думали. Видишь, под ним большая лужа запекшейся крови.
Ясс показал на кровь, и я тут же почуяла ее вонь.
– В общем, это случилось, он хотел умереть, и я никак не мог этому помешать.
Я встала, сжав кулаки.
– Да, он хотел умереть, чтобы снова вернуться. Вернуться и довершить начатое – убить нас и разрушить все, за что мы боролись.
– Он не сумеет. Он…
– Сумеет. Я отвезла священную книгу Тору в лагерь дезертиров, как ты предложил. Тот человек, Вельд, которого все они почитают, первый раз был убит по приказу главы их государства. Потом его зарезали в тронном зале. А затем он умер в пещере. И вернулся.
Глаза Ясса округлились.
– И это написано в их книге?
– Да.
– Неудивительно, что паломники считают его возрожденным героем. А если так и есть, Дишива? Что, если он и впрямь послан их богом, чтобы воссоздать священную империю?
– Тогда будем надеяться, что Тор узнает, как можно убить Лео, прежде чем тот убьет нас.
Некоторое время мы просто смотрели друг на друга поверх тлеющих остатков костра. Потом Ясс спросил:
– А что будешь делать до того?
Что буду делать? Я так сосредоточилась на том, чтобы добраться сюда и помешать Лео умереть, и почти не задумывалась над тем, как действовать дальше. И все же у меня был лишь один вариант.
– Я должна рассказать обо всем Гидеону, – ответила я, сжимая кулаки, чтобы не дрожали руки. – Должна убедить его, что Лео ему не друг. Что Лео лишь использует его, а потом…
– Если доминус Виллиус имеет на него такое большое влияние, как ты опасаешься, тебя могут казнить за измену.
– Я… – Мне хотелось рассказать ему обо всем, что произошло, как я подвела своих Клинков и предала Гидеона, и сейчас так нуждаюсь в поддержке, и какую угрозу излучала Эзма, но едва я открыла рот, чтобы заговорить, слова застряли в горле. В конце концов я сумела выдавить только: – Я должна попытаться, Ясс.
Это была мольба. Я не хотела спорить, получить его разрешение или добиться понимания, мне нужно было, чтобы он сказал – да, это верный шаг.
Ясс дал мне желаемое, торжественно кивнув, и за четыре быстрых шага я преодолела расстояние между нами.
– Прости, – сказала я, прислоняя лоб к его лбу. – Прости за все.
– За что, капитан? – хохотнул Ясс. – Кто будет против – чуть не умереть, а потом…
Я прижалась к нему губами – нежный поцелуй гораздо лучше передал мою благодарность, чем любые слова, и мы стояли так довольно долго, прежде чем разъединились, даже когда поцелуй завершился, нам не хотелось расставаться.

* * *

Я осталась до утра, надеясь, что утро никогда не наступит. Мы лежали, прижавшись друг к другу в поисках тепла, и я рассказала Яссу о событиях в лагере дезертиров. Он не пытался вытянуть подробности, ему достаточно было знать, что левантийцы, решившие не следовать за Гидеоном, пока целы и невредимы. Я расплакалась, и он прижал меня к себе.
После этого мы погрузились в молчание, а затем синхронно засопели на циновке, забывшись неглубоким сном. Мне снилось то, что ждет меня по возвращении в Когахейру, и утром Ясс еще раз попросил меня не ехать.
– Боюсь, тебе придется идти в лагерь на болотах пешком, – сказала я. – Я попытаюсь найти способ отправить туда твоего коня, если сумею.
– Левантиец и пешком?
Он притворно ужаснулся, но хотя эта гримаса должна была меня рассмешить, в моей голове бурлили недобрые предчувствия. Я извинилась, потому что идти пешком – ниже его достоинства, хотя многие члены нашего гурта ходили пешком на родных равнинах, только Клинкам позволялось владеть лошадьми, чтобы охотиться, разведывать местность и защищать остальных. Потому что мы лучше? Важнее для гурта? Когда я начала так думать?
Улыбка Ясса угасла.
– Не возвращайся, – сказал он. – Ты никак не сумеешь остановить доминуса Виллиуса, если он воскреснет, ты его враг, и…
Остальное он не высказал, и я была за это благодарна.
– Я капитан, Ясс, и не могу покинуть своих Клинков. Ты сам это знаешь. А Лео еще явно не успел вернуться. Это единственный шанс убедить Гидеона.
– Понимаю.
Понял он или нет, но больше не пытался меня отговорить, и мы молча готовились к отъезду, оставив труп Лео в темноте пещеры, в горах, прорезанных многочисленными пещерами. Быть может, его съедят дикие звери. Подходящий конец.
Никакое прощание не выглядело подходящим, обычного пожелания удачи было явно недостаточно. Тем холодным и ветреным утром мы могли только посмотреть друг на друга на склоне горы, молча поднять кулаки и обняться, а потом одновременно пробормотали: «Пусть за тобой присмотрит Нассус». После этого я вскочила в седло, а Ясс отправился в путь пешком.
Я добиралась до крепости Гидеона на окраине Когахейры почти все утро. Две башни крепости исчезали в облаках. О моем прибытии возвестил лязг гонга, и, когда караульные прокричали приветствие, ворота императорского особняка приоткрылись, чтобы впустить Итагая.
– Капитан! – Ко мне поспешила Массама, и все взгляды во дворе устремились на нас. – Ты одна. Какие новости? Где остальные?
– Мне многое нужно рассказать, но сначала я должна повидаться с Гидеоном, – ответила я и спешилась, прежде чем Итагай отвез меня прямо в конюшню, не останавливаясь.
– Его величество в своих покоях, капитан, но… – Она потупилась. – А… Эси?..
Я сделала глубокий вдох, ожидая, что она сообщит ужасную весть – Гидеон ранен, или убит, или оплакивает потерю императрицы, погибшей от рук наемного убийцы, но во дворе все было спокойно, а особняк тих.
– Эси цела и невредима, – сказала я, удивившись неловкому топтанию Массамы. – По крайней мере, была несколько дней назад, когда мы расстались. Они скоро вернутся.
Массама вздохнула, кивнула и улыбнулась, а потом неопределенно махнула рукой в сторону особняка.
– Его величество там.
– А Кека?
– Когда я в последний раз видела Кеку, капитан, он был в казармах. Могу найти его, если хочешь.
– Нет, я найду его, когда закончу с Гидеоном.
– Как скажешь, капитан.
Я отдала поводья Итагая и остановилась, чтобы отвязать смрадные мешки с головами. Взяв по мешку в каждую руку, я пересекла двор, злобно косясь на каждого встречного, но то ли из-за протекающих мешков, то ли из-за моего свирепого взгляда никто меня не остановил. Только провожали глазами и шепотом, когда я проходила мимо.
Я поежилась, переступая через порог особняка в прохладный и сухой холл с тяжелыми черными балками, пересекающими потолок. Каждый вдох отдавал тростником и благовониями, бумагой, чаем и глиной, а барабанная дробь сердца отдавалась в висках. Я даже предпочла бы вонь от мешков. Мне не хотелось здесь находиться, но я заставила себя идти дальше.
Перед покоями императора стояли на посту Сенет и Ануке. Увидев меня, они расправили плечи и пробормотали:
– С возвращением, капитан.
Но отвели глаза от мешков.
– Постучитесь вместо меня, – сказала я, кивнув на дверь. – У меня руки заняты.
Сенет поморщилась и постучала.
– Да? – раздался голос Гидеона.
– Это капитан Дишива, ваше величество, – объявила Сенет.
– Пусть войдет.
Ануке взялась за одну дверь, а Сенет за другую, они широко раздвинули полотнища, отсалютовали Гидеону, и я вошла, собрав остатки уверенности. Широкими шагами, с высоко поднятой головой и вздернутым подбородком, и…
Мешки с глухим ударом шлепнулись на пол, заглушив мое удивленное восклицание. Потому что за столом напротив Гидеона сидел, обняв чашку чая длинными пальцами, Лео собственной персоной. Он оглянулся на меня через плечо. И улыбнулся как старому другу. Я не могла отвести взгляда от его лица, даже когда Гидеон спросил:
– Есть новости?
По-прежнему уставившись на Лео, я просипела:
– Я вам помешала.
– Вовсе нет. – Лео улыбнулся еще шире и жестом пригласил меня присоединиться к ним. – Я как раз рассказывал его величеству, где, по твоим словам, находится лагерь дезертиров. Храм. Развилка. Изрезанное дерево. Большой валун в заболоченном пруду. Я запомнил твои слова в точности.
Он был там, еще живой, когда Ясс заставил меня снова и снова повторять приметы, чтобы я хорошенько их запомнила. И теперь он знает. И Гидеон знает.
Взгляд Гидеона скользнул к вонючим мешкам, из которых сочилась кровь.
– Так что же, Дишива? Какие новости ты принесла?
А сидящий напротив императора Лео продолжал улыбаться.

Глава 28
Кассандра 

Фермер остановил подводу чуть южнее Рисового пути, и мы слезли, отблагодарив его вымученной улыбкой и одним из колец императрицы. Взяв кольцо в натруженную руку, крестьянин долго смотрел на него взглядом человека, который теперь до конца дней станет рассказывать эту историю своим детям, а после внукам. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он двинулся дальше.
Мы отошли от дороги, приподнимая подол платья, чтобы не цеплялся за высокую траву. В бледном свете раннего утра танцевал дождь. Далекий гром смешался с грохотом уезжавшей телеги. Надвигалась очередная буря, хотя совсем скоро сезон бурь кончится, приближалась зима. Уже исчезли из воздуха остатки летнего зноя, а влажное белье неприятно холодило кожу.
«Конечно, ты привыкла, чтобы было помягче».
– Помягче? Я что тебе, стул?
«Да ладно, ты меня поняла. Ночь была долгой. А твое тело, оно более… было более пухлым, чем мое».
– Это я заметила.
Мы пробирались по высокой цепляющейся траве, императрица погрузилась в молчание. Мы словно плыли сквозь заросли водорослей, и да, та ночь была долгой, она права. Императрица вела нас большую часть времени, пока я приходила в себя в темноте, но наше тело было измучено. Она то и дело гнала прочь ту же мысль – страх перед очередным приступом тяжелой болезни. Последний чуть ее не убил. И нет рядом Знахаря, чтобы помочь.
«Не думай об этом. Просто иди».
Я брела, выдирала ноги из липкой грязи, переступала через высокую траву и опять утопала в грязи. У нас было много других путей. Мы могли бы пойти в столицу, или направиться в сторону границы, или спрятаться от Лео в доме какого-нибудь крестьянина. Но безумная горячность, с которой он разыскивал ящик, и надежда понять причину гнали нас сюда. Мы должны узнать его планы.
Дождь и утренний туман на холмах поглотили катившуюся по тракту телегу, мы остались одни в неизвестной глуши. С северной стороны виднелась небольшая россыпь деревьев, с юга протянулись поля, а продолжив идти на запад, мы довольно скоро достигнем подножия гор Куро. Их туманные пики окружали Кисию словно крепостная стена. Прежде я никогда не задавалась вопросом, что лежит по ту сторону этих гор. Может быть, и нет никакой другой стороны, просто горы продолжаются бесконечно. А возможно, там какая-то другая империя.
«В основном племена, – сказала императрица. – С некоторыми у нас соглашения о торговых путях, но дорога небезопасна. Впрочем, как и летний путь на юг, я полагаю. Ветер с моря, нескончаемый и ледяной».
Словно вызванный ее словами, по полю пронесся ледяной ветер, встряхнул траву, поднимая сырую ткань моего платья. Я скрестила руки на груди. Это то самое место, где мы столкнулись с разведчиками, где иеромонах велел остановиться и отослал капитана Энеаса с ящиком. Приказал упрятать его, но где?
Я шла дальше, то и дело останавливаясь, проверяя, что мы одни. Лео был готов убить за тот ящик, ну а я не жаждала умирать за него, не зная, что там внутри.
Разумеется, нас никто не преследовал. Какое-то время мы двигались в сторону гор, а потом, ничего не найдя, повернули на север, к лесу. Помогая капитану, Свифф довольно долго отсутствовал, но с тяжелым ящиком они не ушли бы так далеко.
«Стой».
Я остановилась, утонув сандалиями в грязи. Ветер вился вокруг нас, осыпая мелким дождем. Вдалеке дорога оставалась такой же пустой, как и весь остальной горизонт.
– Что такое?
«Слушай».
Ветер, шелест травы и далекий гром и…
– Голос мертвого тела.
Его песня дразнила слух и звучала так слабо, что могла быть лишь игрой ветра, но идти больше было некуда. Я свернула на запад и пошла на зов, в сторону гор.
«Ты ведь не слышишь мертвых животных?»
– До сих пор никогда не слышала, – отозвалась я. – Но, возможно, то, что ты Отако, наделяет тебя некой близостью к… щукам или… к драконам, – махнув рукой, неловко закончила я.
Императрица Хана меня ответом не удостоила.
Путь на запад по омытому дождем полю преградил холм из тех, что вдали кажутся пустяком, а вблизи – высокой горой. Мои колени возмутились от одного его вида, но песнь смерти с каждым шагом делалась громче, значит, надо идти на запад.
Мне не хотелось останавливаться прежде, чем пройду половину пути, но пришлось отдыхать после трети. Уже выдохшаяся, я сидела на мокрой траве, глядела в серое утро и глубоко дышала, чтобы усмирить скачущий пульс. Но наполнить легкие не получалось, ребра были слишком сжаты, и чем больше я старалась, тем сильнее это чувствовала. В мои мысли начинала закрадываться мрачная паника. Вот умрем мы здесь, на склоне холма, гоняясь неизвестно за чем, и никто не найдет, только звери придут глодать наши кости. Будем ли мы еще здесь, в этой шкуре, когда нас станут пожирать? Рвущие мышцы острые зубы…
«Кассандра!»
Темнота сомкнулась вокруг меня – во владение телом вступила императрица, лишь она одна знала, как его успокоить. Вероятно, страх охватил и ее, но она давно жила с этой болезнью и владела телом, и поэтому держала поводья до тех пор, пока наше дыхание не восстановилось, а сердцебиение не замедлилось. К тому времени как она позволила мне подняться и продолжить путь к источнику песни, тело все еще сильно болело, но худшее осталось позади.
Вероятно, мы достигли вершины холма почти в полдень, таким ярким был клочок неба меж облаков над нами. Ветер чуть притих, но дождь продолжал моросить, и темные тучи на востоке грозили ливнем. За холмом склон спускался в раскисший овраг, а за ним был еще более высокий подъем, где корявые деревья и камни уступали место высокой колышущейся траве. Не увидев ни капитана Энеаса, ни ящика, мы последовали за песней, то идя, то скатываясь по склону, и внизу приземлились в грязь. Наши общие сандалии погрузились в слякоть, пальцы ног холодила бурая жижа.
– Пакость, – сказала я. – Вот поэтому я и люблю города.
«Вместо этой грязи в городе были бы человеческие отбросы».
– Называй уже это как есть, дерьмом. Что еще за «человеческие отбросы». Вряд ли где-то, кроме императорского дворца, выражаются таким образом. – Я попробовала поднять ногу, но грязи налипло столько, что я не смогла ее вытащить. – Вот говнище.
«Госпожа Мариус…»
– Да заткнись ты. Мы застряли, дай мне подумать. – Я пыталась пошевелить ступней, но от этого грязь, как кроличий силок, только крепче сомкнулась вокруг лодыжки.
– Императрица Хана?
Я посмотрела вверх. Там, на склоне, стоял капитан Энеас, мокрые волосы закрывали шрамы вокруг его глаза. Он застыл, удивленно глядя на нас.
– Здравствуйте, капитан.
Солдат обводил горизонт взглядом и не двигался.
– Вы здесь одни, ваше величество?
– Да, как видите.
– А его святейшество…
– Он скончался.
Рука капитана дернулась к горлу, коснувшись невидимого амулета.
– Как?
– Капитан, для беседы здесь не самое подходящее место, – сказала я, бросив многозначительный взгляд на свои завязшие ноги. – Почему бы вам не вытащить меня из этой грязи, а потом мы поговорим.
Капитан Энеас скрестил руки на груди.
– Почему бы вам не попросить помощи у вашего друга?
– Друга?
– Я слышал, как вы разговаривали сами с собой. Значит, либо у вас есть пассажир, – и он постучал себя по виску, – либо вы лишились рассудка. В любом случае вы опасны. Так что лучше оставить вас там, где вы сейчас.
– Пассажир?
– Не стоит притворяться, ваше величество, – сказал он. – Невозможно прослужить иеромонаху двадцать лет, не узнав такое, о чем совершенно незачем знать.
Его слова зажгли во мне искры страха, но я старалась сохранить спокойствие. Ноги крепко застряли, и мне требовалась его помощь. Я сдержалась и не стала напоминать императрице, что я говорила ей – идти в Кой было плохим планом, и теперь она отплатила мне глубоким молчанием.
Капитан отстегнул клинок с пояса и взмахнул им.
– Я могу вас вытащить, – сказал он. – Но лишь при условии, что мне понравятся ваши ответы. Понимаете?
– Вполне.
– Хорошо. Откуда вы узнали, где меня найти?
– Я не знала. Просто шла и надеялась наткнуться на вас.
– Будь я проклят, вы неважно справляетесь. Думал, ложь императрицам привычна. Эта ваша… дворцовая политика и, – он махнул рукой, – интриги.
Я нахмурилась и уперла руки в бока.
– А попробуйте сами лгать в новой личине, поглядим, хорошо ли у вас получится.
«Кассандра!»
Капитан поднял голову.
– Госпожа Мариус?
– Капитан Энеас.
– Где императрица Хана?
– Она здесь, но беседовать с вами – ниже ее достоинства, так что вот вам я.
«Кассандра!»
Капитан Энеас яростно смотрел на меня, а я так же яростно – на него. Даже каплям дождя нужно было набраться храбрости, чтобы проскользнуть между нами.
Наконец капитан отвел взгляд и хмыкнул.
– Ее величество достойна сочувствия. Передай ей мои соболезнования за то, что она вынуждена терпеть тебя. А теперь, если хочешь моей помощи, ты должна хорошо постараться и дать мне правильные ответы. Без тебя этот мир был бы куда безопаснее.
Я сжала кулаки, ненавидя свои ноющие суставы.
– Безопаснее, когда командует Лео?
– Вот как? Ты решила, что все знаешь о доминусе Виллиусе?
– Знаю, что иеромонах его боялся. Знаю, что он способен на то, что никто бы не смог, и не думаю, что он откажется от роли господина и хозяина Коя. А еще я знаю, тебе понадобится помощь, чтобы как можно скорее вытащить отсюда тот ящик – Лео знает, что он у тебя, и желает его заполучить. Я не знаю, что в нем, но, мне кажется, ему лучше остаться в твоих руках, чем в его, поэтому я здесь. – Я развела руками. – Я ответила на все твои вопросы?
Он перебросил ножны из одной руки в другую.
– Нет. Ты еще не сказала, как нашла меня.
– Шла на зов смерти.
Он поднял брови.
– Что?
– Мертвые тела мне поют, – ответила я, глядя в сторону, чтобы не видеть усмешку, в которой наверняка расплывалось сейчас его лицо. – Думаю, это потому, что они лишены душ, как пустые сосуды, куда я могу выпустить свою лишнюю душу.
«Лишнюю, госпожа Мариус? Не забывай о том, чье у тебя тело».
– Неудачно выбрала слово, – вслух сказала я, не заботясь о том, что он меня слышит. День был очень долгий.
– Но здесь нет мертвых тел, – сказал капитан.
– А должны быть. Одно я точно слышу. – И я указала в то место, где из склона выступал короткий отрог. – Зов идет с другой стороны вон того холма.
Голос смерти звучал сейчас достаточно громко, но когда капитан повернулся в ту сторону, мне пришлось напомнить себе, что он не способен ничего услышать. Я ждала недоверчивого смешка, но не появилось даже ухмылки. Капитан медленно обернулся ко мне.
– Вон оттуда?
– Да.
Он, казалось, точно так же, как и я, не хотел встречаться со мной взглядом, и минуту смотрел, прикусив губу, на горы Куро, вздымающиеся на западе.
– А иеромонах? – еще глядя в сторону, спросил капитан. – Как он умер?
– Он не говорил, где ты, и Лео его убил.
– Это правда, императрица?
Она взяла верх над телом, чтобы ответить.
– Да. Была драка, и загорелся замок.
Голос дрогнул – ведь это был ее замок.
– А Свифф? Этус? Джовиан?
В моей памяти всплыли воспоминания об иеромонахе, вонзающем в затылок Свиффу клинок, но жестокие слова не сорвались с языка. Пусть верит, что его господин был добрым и набожным.
– Мне очень жаль.
Капитан Энеас опять отвел взгляд, но губы изогнулись в горькой усмешке. Должно быть, он понял, что я единственный выживший его союзник. Убийца в теле вражеской императрицы. Капитан Энеас наверняка надеялся на лучшее.
Время все тянулось, отмечаемое только тысячами дождевых капель, ударявших оземь, пока он обдумывал нашу судьбу. Мне не нравился его хмурый взгляд, и я снова пошевелила ступнями, попыталась вытащить их из сандалий и освободиться.
Капитан Энеас протянул мне ножны, молчаливое предложение мира.
– Тебе нужно кое-что тут увидеть, – сказал он, словно и не видел, как блестят слезы облегчения на моем уже залитом дождем лице.
Не надеясь на собственный голос, я, ни слова не говоря, схватилась за ножны и вытянула из грязи сперва одну ногу, потом другую. Они с хлюпаньем освободились, и вместе с ними столько грязи, что их вес увеличился вдвое, но теперь я была на воле, а капитан Энеас даже не попытался обнажить клинок. Вместо этого он кивнул в ту сторону, откуда слышалась песня смерти, и поплелся вверх по отрогу.
Подъем на еще один склон истощил мои последние силы.
«Нужно вернуть мое тело, – сказала я, когда мы подходили к пологой вершине. Даже мысли звучали запыхавшимися. – Невозможно так продолжать».
Императрица Хана ничего не ответила.
Капитан Энеас с хмурым видом остановился на вершине холма, дожидаясь, когда я присоединюсь к нему. Полный слякоти овраг как река огибал отрог, оставался лишь небольшой участок твердой земли, словно перепонка на лягушачьей лапе. Кто-то выстроил на нем хижину – три полурассыпавшиеся стены, а над ними крыша для защиты хранившихся там инструментов или еды.
Капитан Энеас бегом спустился по склону к хижине и, не дожидаясь меня, скрылся внутри. Неуклюже прихрамывая, я бегом последовала за ним и, спустившись со склона, присоединилась к нему под обвисшей крышей. Содержимое хижины вынесли, осталось только несколько жалких снопов соломы. На один было накинуто одеяло, из открытого мешка рядом рассыпалась какая-то еда, а посреди пола валялась начатая резная поделка.
В глубине хижины стоял ящик, присыпанный сверху соломой – достаточно, чтобы укрыть от случайных взглядов, но не оттого, кто знает, что искать. Я дрожала от противного холода и прилипшей к коже мокрой одежды.
Капитан Энеас поманил меня к ящику, за который Лео был готов убить.
– Хочешь знать, как Лео Виллиус воскресает из мертвых?
– Да.
Мой сиплый голос привлек внимание капитана, но я только пожала плечами в ответ.
– Те, кому я режу головы, обычно за ними не возвращаются.
– Он и не возвращался.
– Нет, вернулся. Он сам взял мешок с головой у меня из рук.
Капитан смахнул солому с длинного ящика и приподнял крышку. Ничего оттуда не выпрыгнуло, но мое сердце заколотилось так, будто это произошло. Я не двигалась, пока капитан не кивнул, приглашая приблизиться.
Первой я увидела руку на неокрашенной ткани, как у тела в вечном покое. Как у тела в гробу. Взгляд метнулся к его лицу, и я похолодела от ужаса. Там был Лео. Точно Лео – его кисти с тонкими пальцами, острый нос, мягкие губы в полуулыбке и пустые глаза, всегда равнодушно смотревшие куда-то вдаль. И сейчас они так же пристально смотрели на потемневшую крышу, словно и не подозревая, что мы здесь.
– Он не…
– …мертв? – закончил капитан Энеас. – Нет. Если желаешь убедиться, можно проверить пульс.
Я убила так много людей, но сейчас не могла заставить себя прикоснуться к этому телу. Но мне было и незачем. Его грудь спокойно и ритмично вздымалась и опускалась, как в глубоком сне.
– Если он не мертв, почему лежит здесь и таращится в потолок? Или это… это новое тело, на случай, если избранный умирает?
– Нет, – сказал капитан. – Это Лео Виллиус. Тот, кого ты встретила в Кое. Тот, кого ты убила там несколько недель назад. А еще он тот, кто погиб от руки левантийца. Вот ты – Ходячая смерть. У тебя две души в одном теле. Лео же… он нечто противоположное.
Когда мы с Кочо пили чай в ту ночь в моей комнате, он упоминал о чем-то подобном. Об одной душе, рожденной в двух телах. Противоположность мне. Но это…
– Сколько тел?
– Одетта Виллиус родила семерых младенцев. Все на одно лицо. Я в то время был новобранцем, но присутствовал при этом. После этого я уже не мог бросить службу. За молчание хорошо платили.
– Почему?
Капитан Энеас опустил взгляд на неподвижное тело Лео Виллиуса.
– Почему? Семеро одинаковых детей, вот один из них… – Он кивнул на ящик. – Это выглядело греховно. Положение церкви в то время было слишком непрочным. Это могли использовать против нее. Шестерых детей решили отослать, пусть растут в другом месте. Одного оставить и воспитать как сына. Я присутствовал при их рождении, и поэтому именно я увез из города этих шестерых.
Он провел рукой по глазам, словно враз постарев от воскресших воспоминаний. Как преступник, облегчающий на суде душу.
– Из шести, отправленных с нами, пятеро были нормальными крикливыми младенцами, досуха высасывали кормилиц и засыпали, убаюканные тряской кареты. А шестой… – Капитан не смотрел больше на неподвижную фигуру в ящике. Его взгляд был прикован к крыше, по которой молотил дождь. – Он всегда был таким, даже во младенчестве. Он не разговаривает. Не двигается. Если еду подносят к его губам – ест. Ходит, если повести за руку. Его тело живое, но в нем нет… нет…
– Души.
Императрица Хана заговорила моими губами, а когда я попробовала отойти, ее ноги словно приросли к грязному полу.
«Нам не следовало сюда идти, – сказала я. – Надо было искать мое тело. Что бы это ни было, нас это не касается».
Императрица шагнула вперед, обхватила себя руками, наклонилась над неподвижным молодым человеком.
– Вероятно, шесть – предел того, на сколько частей способна разделиться душа, – произнесла она. – Торваш должен знать.
– Знахарь? – в свою очередь насторожился капитан Энеас. – Без сомнения, этот человек знает… знает все, что только возможно, об этом конкретном Лео Виллиусе. За него он выменял вас. Вас обеих. Знахаря пригласили изучать этих семерых мальчиков, когда вокруг них начало происходить что-то странное. Он не взял плату золотом, драгоценностями или землей. Он хотел лишь получить один экземпляр. С тех пор Септум был с ним. Я даже не ожидал, что о нем так хорошо позаботятся.
– Септум?
– Они сами придумали себе имена. Дуос остался и рос как доминус Лео Виллиус. Унуса, Треса, Кватра, Квина, Секстуса и Септума отослали.
– А я убила доминуса Лео Виллиуса? В смысле, настоящего, Дуоса?
Капитан угрюмо покачал головой.
– Сомневаюсь. Они все одинаковы, у них общие воспоминания, и все узнают то, что знает каждый из них, прямо в тот момент, когда это происходит. Они как один человек, живущий в семи телах, – один разум, семь тел. Они – одно целое. Твоей жертвой мог быть любой из них, и тебе никак не заметить разницы. Кроме Унуса. В нем есть нечто… большее, что-то особенное. Это трудно объяснить, но ты поняла бы, если бы его увидела. И знала бы, будь это он.
Капитан переступил с ноги на ногу, не сводя глаз с Лео, которого называл Септумом.
– Ты его боишься.
Он по-прежнему смотрел в пол где-то у моих ног.
– Сам иеромонах его боялся.
Но ведь я прошла долгий путь рядом с Лео, и как могла противилась необходимости его убивать. Он был сыном знатного человека, не знающим тревог и наивным, малость странным и ужасно раздражающим. Но не злым. Не страшным. Во всяком случае, не тогда.
– Значит… – Я помолчала, стараясь облечь свою мысль в слова. – Значит, кем бы ни был тот, кого я убила, он вовсе не ожил?
– Нет.
– Он мертв.
– Да.
– А тот, которого в Мейляне зарезали левантийцы?
– Мертв.
– Что случается, когда они умирают?
Капитан Энеас опять промолчал, лишь едва заметно пожал плечами в ответ. Он не знал. Разумеется, он не знал. Нельзя просто взять книгу и найти на это ответ. И неудивительно, что Торваш захотел его получить.
Я опять посмотрела на лежащего в гробу Септума. И он посмотрел в ответ. Не на покосившуюся деревянную крышу, на меня. Прямо на меня, тем же ясным и пронзительным взглядом, который его братья использовали как оружие.
– Проклятье!
Капитан Энеас отшатнулся, изрыгая длинную вереницу красочных женавских ругательств.
– Вот дерьмище! – заключил он, сделал еще шаг назад и с раскатистым грохотом уронил крышку ящика. – Проклятье! – капитан округлившимися глазами глядел на меня. – Он никогда не делал так раньше.
– Никогда?
– Никогда.
Мы с капитаном Энеасом смотрели так друг на друга еще несколько секунд, показавшихся мне целой вечностью. Мне не стоило идти сюда, надо было настоять на своем и двигаться на север, догонять удравшую в моем Богом проклятом теле Кайсу. Надо было бежать без оглядки, со всех ног.
«Но теперь уже слишком поздно. Нужно выбираться отсюда».
– Пора уходить, – согласилась я вслух. – Ведь все они уже узнали, что мы сейчас здесь? Как и то, что мы вместе.
– Да. Да, они знают. – Капитан Энеас зашагал от стены к стене, разворачиваясь в подсохшей грязи. – Проклятье! – снова рявкнул он, пробегая пальцами по вымокшим волосам. – Нужно уходить. Вы должны помочь мне его унести.
– Почему бы просто не прикончить его, а потом сбежать?
Капитан изумленно вытаращился на меня, челюсть у него отвалилась. Он, похоже, этот вариант не рассматривал. Но взглянув на ящик, покачал головой.
– Нет. Септум, возможно, единственный способ остановить Лео.
– Что значит «остановить»?
– Он… Ты была права, говоря, что он не остановится в Кое, но только не ради Чилтея. Его святейшество вернулся за Септумом, потому что знал – Лео разыскивает этот ящик. Иеромонах намеревался не подпускать Лео Виллиуса к Знахарю, чтобы тот… каким-то образом не сделал его сильнее. Он надеялся… – бормотал капитан, расхаживая взад-вперед. – Он был уверен, что внезапно проснувшийся интерес других Лео к поиску Септума означает… означает, что это пустое тело для них почему-то опасно. Оно их слабость. – Капитан Энеас остановился и обернулся ко мне. – Ваше величество, если не хотите обнаружить, проснувшись однажды утром, что Лео Виллиус – правитель и бог всего, что было когда-то вашим, умоляю вас помочь мне.
– Я помогу, – сказала императрица. Мне пришлось заставить свое сознание взять над ней верх и добавить: – Но как же насчет моего тела?
«Мы должны, Кассандра, – сказала императрица. Это единственная возможность спасти мою дочь. Спасти Кисию».
«И какое мне дело до Кисии?»
«Тебе нет дела ни до чего, но ты в моем теле, а я умираю. Дай мне сделать это. Дай исправить хоть часть того, что я натворила, прежде чем я уйду».
Ее слова пробудили страх, который я старательно подавляла, но он возвращался вместе с терзавшим меня вопросом. Что случится со мной, если это тело умрет?
Стоявший у выхода капитан впился в меня взглядом, чтобы я не отважилась отказаться, словно напоминая о том, что он мог оставить меня тонуть в грязи. Мне плевать на долги, однако императрица права. Лео хочет заполучить Септума, значит, нельзя его отдавать – тому Лео с безумным взглядом, который совсем недавно пытался нас убить.
Я скрестила руки на груди и сердито взглянула на капитана – лучше так, чем признаться, что императрица права. Признать, что я боюсь здесь умереть.
– Хорошо, я помогу, – согласилась я. – Но ты должен сказать «пожалуйста».
Губы капитана дрогнули в настороженной улыбке.
– Неужели?
– Должен. Вечно все забывают про вежливость.
Его улыбка превратилась в гримасу.
– Хорошо, госпожа Мариус. Пожалуйста. Мне нужна ваша помощь.
– Так и быть, помогу. Идем.

Глава 29
Мико 

Гребень воткнулся в колтун, и горничная цокнула языком. У меня не было времени искупаться, и она просто стерла кровь, как сумела, а министр Мансин постоянно ее подгонял. Он ворвался вихрем, подбирая разные предметы и снова бросая их как попало. Расхаживая туда-сюда передо мной, он спросил:
– Вы помните все это?
Он говорил о Бахайне и левантийцах, о войне и возмездии, о том, что значит быть кисианцем в душе. Слова омывали меня потоком, но я могла думать только о невидящем взгляде Дзая и распухшем торчащем языке. А теперь сидела в его комнате, в его мантии, и на рассвете мне предстояло выступить перед армией, которая готовилась увидеть совершенно другой спектакль.
Мансин остановился.
– Ваше величество? Вы меня слушаете?
– Нет, – отозвалась я, поднимая голову, и горничная снова дернула меня за волосы. – Нам нужен Оямада.
– Это опасный план, ваше величество.
– Гораздо опаснее будет попробовать обойтись без него, – ответила я совершенно ровным тоном. – Вы сказали, что император Кин создал для народа легенду, в которую все с готовностью поверили, но ему это удалось лишь потому, что его уже желали слушать. Никто из этих солдат не станет слушать меня, но Оямаду выслушают.
Министр пожевал губу.
– В ваших словах есть правда, но вряд ли он скажет что-либо в вашу пользу.
– А я думаю, что скажет. Сколько у меня времени?
Он выглянул в окно, где зарождающийся рассвет окрасил ночное небо, истерзанное огнями пожара.
– Немного.
С этими словами он вышел, оставив меня на попечение горничной. Ее руки дрожали, когда она перевязывала мою рану на руке, но с каждым мгновением к ней возвращалось самообладание. Я позволила нарядить меня в драгоценности, сделать прическу и расправить на плечах мантию императора Кина, а когда я хотела положить конец попыткам меня накрасить, она обратилась к министру Мансину, чуть не расплакавшись. Одного взгляда в зеркало было достаточно, чтобы я сдалась. Выглядела я ужасно. Несмотря на все усилия горничной, темные круги под глазами, всклокоченные волосы, лицо измученное и бледное. Я столько дней бродила по Кисии без нормальной еды и отдыха, что исхудала и вымоталась. Мне нужно было поесть. Поспать. Изгнать воспоминания о лице мертвеца. О ребенке, который должен был стать императором.
Будет еще время его оплакать. Я говорила те же слова о моем брате. О матери. О Рёдзи. Сколько еще жизней мне придется оплакать, когда у меня будет время наконец-то передохнуть? Остановиться.
Горничная снова цокнула языком и тончайшей кистью нанесла вокруг моих глаз косметику. Снаружи постепенно вставало солнце, и пути назад не было.
Вскоре по дому раскатилось эхо шагов, и министр Мансин вернулся с лордом Оямадой. Тот выглядел почти так же скверно, как я, растрепанный, в крови и бледный, не считая ожогов от чая на лице, но вошел он, расправив плечи и сжав кулаки, хотя его руки были крепко стянуты в запястьях.
– Где Дзай? – спросил Оямада, когда Мансин подтолкнул его к циновке передо мной.
Я наклонила голову с такой царственностью, что даже матушка гордилась бы мной.
– Император Дзай умер.
Лорд Оямада промолчал, только посмотрел на мою мантию и прическу, а потом в окно на встающее солнце.
– Понятно, – наконец сказал он. – И теперь меня казнят.
– Мы могли бы вас казнить.
Он поднял брови, и в каждой морщинке сквозило презрение.
– Могли бы? – Он носил свою гордость как маску, прикрывая горе, как я прикрывала свое. – Ваша болтовня о союзе и раньше на меня не подействовала, а после убийства моего внука и подавно.
С моего языка пытались сорваться объяснения и оправдания, но я их проглотила. Это была бы слабость, непозволительная для императрицы. Меня научил этому Кин на одном из своих уроков тем вечером в Кое, накануне возвращения Танаки. Урок пятый – никогда не проси прощения. Боги никогда не ошибаются. Хотя сейчас это был не самый важный его урок.
Урок третий: найди, в чем их слабость.
Я думала, что именно этим до сих пор и занималась, но недооценила Оямаду. Я не привыкла к любви со стороны родственников.
– Я хочу почтить Дзая и продолжить править от его имени, – сказала я. – Хочу дать всем понять четко и ясно: он был сыном и наследником императора Кина, а я, его сестра Мико Ц’ай, намереваюсь отомстить за его смерть и смерть его отца, восстановив их империю. Ваша семья займет в ней достойное место.
Лорд Оямада с подозрением посмотрел на меня, плотно сжав губы, чтобы не выплеснуть горе и ярость. Повисла тишина. Горничная суетилась над прической.
– И ваши чувства, – наконец начал он, подавив первый порыв, – не должны выглядеть поверхностными или фальшивыми для любого, кто увидит вас на троне в Мейляне.
– Да, если все поймут, что светлейший Батита действовал незаконно. Тогда, как и сейчас, я вмешалась, лишь чтобы защитить Кисию.
Его губы изогнулись в ухмылке, но хотя я не сомневалась, что он хочет швырнуть мне в лицо все мои промахи, он этого не сделал. Как и не отклонил мое предложение.
– Мы растеряли чувство единства, – сказала я, не дождавшись ответа. – Не только половина севера склонилась перед левантийцами, но и юг раздроблен на фракции. Дзай терял доверие. Кин потерял Бахайна еще до того, как чилтейцы перешли границу. Мы должны быть умнее. Обязаны. Император Кин раскалывал нацию. Моя мать раскалывала нацию. Мой брат… – Слова застряли у меня в горле, и я их проглотила. – Даже Дзай раскалывал нацию. У меня есть шанс быть такой, какими не смогли стать ни Отако, ни Ц’ай, но я – единственный выживший член императорской семьи. И если за моей спиной будут стоять хозяин юга и министр с севера, быть может, генералы и солдаты прислушаются ко мне.
– А то место, которое вы предлагаете мне, предусматривает ли оно, что я буду закован в цепи, когда не пляшу на сцене?
– Нет. Я сказала, что буду чтить своего брата Дзая и его семью. Если вы желаете того же, то я предлагаю вам встать рядом со мной, а не против меня.
Он ухмыльнулся, но снова помедлил с ответом. И пока тянулась пауза, его ухмылка превратилась в гримасу, и он отвернулся, отдавшись своему горю. Оно иссякло так же быстро, как и появилось, и я не могла не отдать ему должное за то, что у него есть сердце.
– Я предпочел бы, чтобы вы никогда не рождались, ваше величество, – наконец произнес он – без злости, как будто говорит о погоде. – Кисия была бы лучше без вашей матери, жаждущей уничтожить императора Кина. И без вас и вашего брата, гнилых потомков изгнанного безумца.
– Вы правы, – сказала я, когда он со вздохом закончил. – Моя мать, несмотря на все ее заверения в любви и чувстве долга, это худшее, что случилось с империей. Но мы не можем изменить то, что уже сделано, можем лишь всеми силами постараться создать нечто лучшее, нечто большее, чем мы сами. Даю слово, лорд Оямада, что я буду править самозабвенно, ради блага Кисии, а не ради собственного блага. Но для этого мне нужна ваша помощь.
Стоящий за его спиной Мансин нахмурился, но не стал прерывать ни мои заверения, ни молчание Оямады. А тот погрузился в раздумья, пожевав губу, и я снова ждала его ответа. Прошло не так много времени с тех пор, как он пытался меня прикончить, а теперь я взывала к его чести, чтобы спасти ему жизнь.
В конце концов он уставился на меня с прищуром.
– Вы назначите меня министром правой руки?
– Да.
– Вы позволите мне разослать всем объявление о восхождении на трон Дзая и о его происхождении? Даже на север?
– Да.
– Вы позволите мне создать более… почетную историю его смерти?
Я вспомнила мертвые, вытаращенные глаза мальчика и заставила себя прошептать:
– Да.
Я предложила ему должность, на которую ставят только доверенных людей, предложила его внуку и семье достойное место в истории, а лорда Оямаду по-прежнему терзали раздумья. Я уже начала подозревать, что он слишком глуп и потребует то, чего я не смогу ему дать, ведь золота и земли у него уже было достаточно, и я затаила дыхание. Наконец он выплеснул последнее требование:
– И вы не выйдете замуж без моего согласия?
Я и не думала о замужестве, и хотя мне хотелось огрызнуться и сказать, что я выйду, за кого пожелаю, я проглотила эти слова. В Кисии всегда были императоры, а не императрицы. И поэтому тот, за кого я выйду замуж, получит больше власти в качестве консорта, чем любая жена императора имела до сих пор, просто потому, что он мужчина. Опасения лорда Оямады были вполне обоснованны.
– Да, – наконец ответила я. – Я хочу, чтобы народ сражался за Кисию. И не поставлю это под угрозу.
Лорд Оямада повернул голову, чтобы взглянуть на стоящего рядом Мансина.
– И при этом дочь вашего министра левой руки будет замужем за левантийским императором? Должен сказать, я удивлен, как безмерно ее величество вам доверяет, Рё.
Меня пробрал холодный пот. Сичи. Сичи, обещанная моему брату. В последний раз я видела ее в купальне к югу от Полей Сами, когда она умоляла меня поделиться информацией. Сичи, которую мы считали погибшей, вышла замуж за человека, объявившего себя императором Гидеоном э’Торином. Светлейший Бахайн – ее дядя. Неужели в тот день в купальне она уже знала? И просила поделиться информацией, потому что мы стояли на пороге пропасти, о которой я и помыслить не могла?
Мучаясь сомнениями, я заставила себя не смотреть на Мансина. Он безупречно служил Кисии и пошел против Батиты ради защиты империи. Если бы я перестала служить Кисии так, как считал нужным Мансин, ополчился бы он и против меня? И мог ли заговор Бахайна проникнуть так глубоко?
– То, что он выдал мою дочь замуж, только дает мне дополнительные причины находиться здесь, – холодно отозвался Мансин. – Я должен ясно показать, что это моя дочь предала империю, а не я. Я сражался с левантийцами. Боролся против них. И выжил.
Оямада ответил лишь легкой улыбкой и наклоном головы, это было больше похоже на издевку, чем на согласие.
– Ухмыляетесь, лорд Оямада? – сказал Мансин. – Но я помню то, что позабыли все южане. Всякий раз, когда мы позволяем кому-либо пересечь границу и забрать наши земли, возникает новый и опасный прецедент. Тот самый прецедент, который использовали чилтейцы, чтобы отхватывать все больше и больше нашей земли каждый год. Если Кисия без борьбы смирится с правлением варваров, захватчики будут приходить снова и снова. Нас сочтут слабыми, готовыми к завоеванию, и наши границы и земли никогда не будут в безопасности. Быть может, здесь для вас это и несущественно, потому что это мы, северяне, сражаемся и умираем, чтобы защитить нашу землю, но только позвольте левантийцам сохранить за собой север, и ваши семьи и традиции всегда будут в опасности, какими бы мирными ни были намерения Гидеона э’Торина. А я буду сражаться за нашу страну и готов отдать за нее любого своего ребенка.
Невозможно возразить на такую речь, но пыл Манси-на успокоил самый сильный мой страх, хотя и не стер сомнения.
– У нас мало времени, ваше величество, – с легким нетерпением добавил Мансин, когда ни один из нас не ответил. – Солнце уже встало. Генералы собрались.
Оямада улыбнулся одними губами.
– Тогда освободите меня, чтобы у генералов не создалось превратного мнения о происходящем.
Мансин посмотрел на меня, ожидая подтверждения. Я кивнула, он разрезал путы на руках Оямады и позволил ему встать. Тот лишь насмешливо поклонился и вышел.
– Он вонзит вам нож в спину при первой же возможности, – сказал Мансин.
– Значит, не следует предоставлять ему такую возможность.
– Нужно избавиться от него как можно скорее.
И снова мысли о Дзае застряли в голове, как еда в горле, и я не смогла ответить. Я произносила речь не для того, чтобы временно переманить Оямаду на свою сторону. Если мы хотим победить левантийского императора, которого поддерживает светлейший Бахайн, нужно оставаться едиными.

* * *

Сегодня солдаты южных батальонов рассчитывали сражаться с левантийцами. Они собрались принять смерть или обрести славу в попытке вырвать Мейлян из рук захватчиков. Они не ожидали, что увидят со склона холма, как горит их город.
Лорд Оямада приказал всем собраться перед каменным постаментом в местном храме. Именно здесь, только в другое время, в другой жизни, они могли бы стоять, чтобы посмотреть на мою казнь, прежде чем идти на битву, однако все получилось не так, как планировалось.
Пока снаружи собирались солдаты, я стояла внутри храма и боролась с рвотными позывами. Я прижала руки к животу, обхватив затейливый узел на алом поясе – алом поясе Дзая. Алая мантия Кина выглядела на Дзае огромной, хотя ее и переделали в срочном порядке. А мне была как раз, как будто я рождена для нее, вот только я не могла перестать думать о словах Дзая – что Кисии нужен лидер, а не император. Меня глодал страх. Страх, что я, как и любой другой человек с императорской кровью, уже потеряла актуальность, во мне нет нужды, меня можно заменить. Страх, что я зазря так упорно боролась и так много потеряла, потому что вовсе не нужна Кисии.
Когда к массе солдат вышел лорд Оямада, они застыли и притихли.
– Как все вы знаете, – начал он, перекрикивая ветер, – левантийские трусы спалили город, лишь бы не встречаться с нами на поле боя. Но вы не знаете, что они так отчаянно пытались подорвать боевой дух нашей армии, что подослали наемного убийцу к императору. И с тяжелым сердцем мне приходится объявить, что убийца сделал свое черное дело. Мой внук Дзай Ц’ай, император Кин Второй, мертв. Убит левантийским убийцей.
Ветер попытался унести возмущенные крики, но они все равно прогремели громом. Что бы ни думали генералы о Дзае, поступок левантийцев их разъярил. Они не только объявили левантийца императором, но еще сожгли столицу и убили единственного выжившего сына императора Кина.
– С императором простятся со всеми почестями, – сказал лорд Оямада, когда гул толпы чуть затих. – Но, даже оплакивая потерю, мы должны двигаться вперед. К счастью, прежде чем город подожгли, Рё Мансин, министр левой руки императора Кина, сумел сбежать из тюрьмы, убив множество левантийцев, и сейчас он здесь, с нами, чтобы сражаться с нашествием варваров.
Его слова приветствовали радостными выкриками, а я медленно выдохнула, и страх отступил. Мансин много лет был министром левой руки, его любили в армии, и все же я беспокоилась. Теперь мне осталось беспокоиться только за себя.
– Варвары забрали его дочь и насильно выдали ее замуж за своего лжеимператора. – Толпа возмущенно загудела, преувеличенный драматизм спектакля явно пришелся солдатам по душе. – Но нас не обманешь, и мы не будем их терпеть из-за кражи одной женщины, из какой бы семьи она ни была.
Его слова распалили благородную ярость солдат и настроили в нашу поддержку, но у меня щемило сердце из-за Раха, и я гадала, сколько еще левантийцев похожи на него и вовсе не варвары, а просто воины, оказавшиеся вдали от дома. Но сейчас не было места для подобных нюансов, нам нужны были солдаты, готовые сражаться, и я стиснула руки в ожидании своего выхода.
– Они думают, что ослабили нас, – произнес лорд Оямада, все сильнее повышая голос. – Думали, что могут сжечь наш город, убить императора, и мы отступим, позволим им захватить нашу землю, но они ошибались! Мы рождены и вскормлены под снегом и бурями, на каменистых равнинах, продуваемых жестокими морскими ветрами. Кожа южан толще, чем звериные шкуры, и мы не склонимся перед грохочущими копытами чужеземных всадников. Пусть левантийцы и убили единственного выжившего сына императора Кина – они не убили его дочь. – Он переждал, пока стихнут крики, и добавил: – Я, лорд Оямада, министр правой руки, присягаю на верность императрице Мико Ц’ай, последней живой наследнице императора Кина, и обещаю, что все вместе мы изгоним мерзких захватчиков.
– Я, лорд Рё Мансин, министр левой руки, – выкрикнул Мансин над гулом голосов, – присягаю на верность ее величеству императрице Мико Ц’ай, воительнице.
Я могла остаться на месте. Могла спрятаться за алтарем или найти заднюю дверь и сбежать, пока все отвлеклись. Могла… Но не имела права.
Я выдохнула и шагнула вперед, прежде чем успела опомниться. На свет, под полные ожидания взгляды солдат, заполнивших двор. Люди в последних рядах явно не слышали речь Оямады, но его слова все равно распространились, потому что настала тишина. И я встала перед ними, благодаря ветер за то, что развевает мои волосы и одежду и скрывает дрожь от армии, готовой принести мне присягу. Оямада хорошо сыграл свою роль. Теперь очередь за мной.
Я разомкнула губы, но слова не шли. Кто-то закашлялся. Я столько раз мысленно повторяла слова, но все равно не могла произнести ни одного. Столько людей можно спасти, просто отдав север и встав в оборону за рекой, но так мы никогда не освободимся от левантийцев, чилтейцев или честолюбивых замыслов светлейшего Бахайна, никогда снова не станем единым целым, и Кисия ослабнет, теряя кусочек за кусочком, и в конце концов исчезнет совсем. Ради их детей и внуков, ради пока еще неясного будущего солдаты должны отдать жизни.
Среди уроков Кина не было ничего на такой случай.
– Кисия не смирится с правлением варваров, – сказала я отвратительно тонким и дрожащим голосом, и ветер тут же унес слова. – Кисия не допустит нарушения своих границ. Я – дочь императора Кина Ц’ая, и, как и мой отец до меня… – Я позволила себе слегка улыбнуться, потому что только я знала, о каком отце идет речь. – Я стою перед вами и готова биться за империю. За нашу империю.
И тишина. Ветер раздувал мою мантию и выбил локоны из тщательно уложенной прически с драгоценными шпильками. На моей шее тоже висели драгоценности, восполняя отсутствие короны Хиана. В нескольких шагах от меня стоял Мансин в доспехах и с мечом на боку – настоящий воин, так нужный нам сейчас, а меня представили как богиню, потому что Кисией всегда правили боги, а не люди, не существа из плоти и крови, которые живут и умирают, любят и ненавидят и сражаются до последнего вздоха, как предстоит каждому из этих солдат.
Я выдернула из прически шпильки и бросила их внимающей толпе. А когда сорвала с шеи ожерелье, один мой министр охнул от ужаса, но никто не пошевелился и не заговорил, а я шагнула к краю постамента.
– Я не бог, – прокричала я под завывания ветра и шепот. – Я человек из плоти и крови, такой же, как вы, с сердцем, которое кровоточит, и душой, которая в ярости. – Я взялась за изящный узел на поясе и продолжила: – Я хочу сражаться, чтобы Кисия снова стала единой. Целой. Сильной. Сражаться за Кисию, которая гордо выстоит перед всеми захватчиками, Кисию, за которую сражались наши предки. – Я развязала узел, и пояс в моей руке затрепетал на ветру, как флаг. – Сила не только во мне, но и во всех вас, – вскричала я и скинула алую мантию. Теперь я стояла перед ними не в императорских одеждах, а в обычной выцветшей рубашке и штанах. – Сила в каждом, кто возьмет в руки оружие и будет сражаться за Кисию, потому что без вас Кисии не станет.
Я сделала два шага к Мансину. Взялась за рукоять его меча и вытащила его, подняла к небесам под ликующий гул солдат, от которого и сама воспарила.
– Я буду сражаться за вас, если вы готовы сразиться за меня. Буду сражаться за ваши семьи, за вашу землю, вашу безопасность и свободу, за народ Кисии. За богатых и бедных, за горожан и крестьян, за женщин, детей, купцов и ткачей, я буду сражаться за всех них. Вы со мной?
Их оглушительные крики наполнили меня ликованием, и на это мгновение я и впрямь стала богом.

Благодарности

Еще одна книга, и еще одна группа людей, которых я должна поблагодарить за тяжелый труд, энтузиазм и поощрение. Итак, поехали.
Нивия! Тот день, когда приходят редакторские правки, я жалостливо называю «днем удара по эго», но спасибо тебе за то, что без устали продираешься сквозь мой текст и извлекаешь из него все лучшее. А еще спасибо Эмили Байрон и Джеймсу Лонгу, моим редакторам из Великобритании, за их упорный труд. И моему корректору Вивиан Кирклин за то, что видит все несоответствия и волшебным образом помогает мне не наделать глупостей. Корректоры – настоящие волшебники, если вы не знали.
Огромная благодарность Нико Делорту за потрясающую обложку, ты привносишь в эти книги столько энергии, это потрясающе. Спасибо Лайзе-Марии Помпилио за дизайн, благодаря которому книга буквально просится с полки в руки читателям. И Чарис Лок – за прекрасную и детальную карту. Я забыла поблагодарить ее в предыдущей книге и чувствую себя ужасно. Иллюстраторы – тоже волшебники.
Спасибо Эллен Райт и Анжеле Мэн, моим издателям, и Паоло Креспо и Назии Хатун за работу с соцсетями, к тому же они просто отличные люди и с ними приятно иметь дело. Вы потрясающие, не знаю, как вас отблагодарить за всю вашу работу по продвижению моих книг.
И еще спасибо всем сотрудникам издательства «Орбит», чьи имена я не знаю, потому что вы как невидимые ниндзя, работающие за сценой, чтобы все получилось. Я знаю, что вы есть! Я вас вижу. Спасибо.
И еще раз, поскольку эта книга сначала должна была выйти в самиздате, а издательство подхватило ее всего за шесть дней до публикации, я благодарю тех, кто работал над первой версией. Без них эта книга не состоялась бы. Итак, за это я должна поблагодарить:
Ах, Аманда, однажды у меня закончатся слова, чтобы поблагодарить тебя за все, что ты для меня делаешь. Ты не просто редактор и лучшая подруга, но и надежная опора и первый читатель, а иногда готова даже предоставить постель и завтрак. Без тебя я бы заблудилась в мире писателей.
Огромная благодарность всей моей команде. Джону Энтони, Ди Джованни за рисунки со сценами и персонажами, которых я не могла нарисовать в голове, Шон Кинг за потрясающее оформление этих рисунков.
Дэйву Шембри за то, что он продолжает работать над каждым проектом и творит чудеса; символ Дишивы – это действительно нечто. И конечно, Джону Ренехану за то, что всегда привносит столько энергии и энтузиазма в работу над картами…
И, прежде чем я перейду к остальным благодарностям.
Джули! Мой замечательный агент, который всегда поддержит, мне очень приятно знать, что ты всегда рядом, чтобы бороться за меня, когда нужно, так что спасибо тебе!
Также спасибо Белль за то, что всегда была рядом и читала все написанное, а иногда это приводило к объятиям. И такое же огромное спасибо Сэм Хоук за то, что делится своим опытом и знаниями, но еще больше за то, что всегда кричит в ответ заглавными буквами, когда я на нее наседаю. Джеку – за ответы на все мои нелепые медицинские вопросы об ужасных ранах, Белинде Кроуфорд за проверку на вопиющие ошибки касательно лошадей, а Мэтту Макэби за то, что дал Итагаю такое классное имя.
Спасибо Хиу, Петрику, Свиффу, Линн, Мэтту, Джордану, Эсме и всем другим первым читателям и рецензентам, которые рискнули прочитать «Мы оседлаем бурю» в самиздате и потом громко объявили о том, как им понравилась книга: без вас я ничего бы не достигла. А также Михиру и Лукашу из Fantasy Book Critic за поддержку и за то, что выбрали «Мы оседлаем бурю» финалистом премии «Фэнтези-блог в самиздате» (SPFBO).
И моим знакомым по Discord, которых слишком много, чтобы перечислить, спасибо за отличное место, где я могу быть собой, спасибо, что радуетесь вместе со мной, смеетесь надо мной и вместе со мной, терпите меня, и за то, что вообще меня пригласили. Я люблю вас всех.
Спасибо моим родителям за то, что никогда не предлагали мне зарабатывать на жизнь другим путем, и за то, что в моем детстве было так много книг. И моим детям, которые (пока) считают меня очень крутой, ведь мое имя красуется на обложках книг, хотя дети еще слишком малы, чтобы их читать.
И спасибо Крису, для него я никогда не найду достаточно слов. За то, что всегда рядом, чтобы отпраздновать или посочувствовать, выслушать или посоветовать, за то, что охраняет меня от детей, пока я работаю. Без тебя не было бы этих книг.
Подобная книга – это долгое путешествие от начала до конца, и я всегда боюсь, что забуду поблагодарить кого-то в конце. Если я и правда кого-то пропустила, мне очень жаль, но это не значит, что ваш вклад не был оценен по достоинству. Многие люди сделали это путешествие таким приятным, спасибо всем вам.